«Миссия «Крест Иоанна Грозного»»

- 10 -

Чернец Григорий, который день сидел и корпел над переписыванием книги Жития Святых, наконец, он довел дело до конца и поставил жирную точку. Оглядев свой труд, он остался, вполне доволен. Будучи иноком, по неволе, он тяготился затворнической жизни, ежедневно занимаясь ненавистным ему переписыванием книг на патриаршем подворье, он видел роскошь царского двора, которая вызывала в его душе черную зависть. Мелкий Галицкий дворянин, Юрий Богданович Отрепьев, в монашестве чернец инок Григорий, родился в семье стрелецкого сотника, который погиб, в пьяной драке оставив жену с малолетним сыном. Мать воспитывала его, как могла, благодаря ее стараниям Юрий научился читать Святое писание. Когда возможности домашнего образования оказались исчерпанными, дворянского недоросля послали на учение в Москву к родственнику каллиграфу дьяку Семену Ефимьеву, которому суждено было сыграть особую роль в жизни Юрия. Учение давалось ему с поразительной легкостью, дядя не скрывал удивления по поводу его способностей, но при этом высказывал благочестивое подозрение, не общается ли он с нечистой силою. Бедность отняла у способного к наукам Юрия надежду на хорошую карьеру и, в конце концов, он поступил на службу к Романовым. К тому же родовое гнездо Отрепьевых находилось на Монзе, где по соседству располагалась знаменитая костромская вотчина Романовых – село Домнино.

Опала, постигшая род Романовых в ноябре 1600 года едва не сгубила Отрепьева. Под стенами романовского подворья произошло настоящее сражение между свитой боярина и царскими стрельцами. Дворня боярина была практически перебита, а Юрию чудом удалось бежать. Ему угрожала не легкая учесть. Страх перед виселицей привел двадцати летнего Отрепьева в монастырь, отныне он стал смиренным чернецом Григорием. Скитаясь по провинциальным монастырям, он не долго задерживался на одном месте, переход от жизни в боярских теремах к прозябанию в монашеских кельях был слишком резким и чернец поневоле тяготился монашеским одеянием. Столица манила его своими соблазнами, и очень скоро он попал в Чудов монастырь в Кремле по протекции протопопа Еуфимия. Занявшись литературным трудом, он недолго пробыл рядовым монахом, вскоре Архимадрид выделил его и перевел в свою келью. Каллиграфические старания его были оценены и вскоре его произвели в дьяконы. Не удовлетворившись достигнутым, он вскоре переселился на патриарший двор и занимался не только перепиской книг, но и рисовал иконы. Такой стремительной, в течение одного года карьере, завидовали многие, но Григорий был неудовлетворен своей жизнью. В его душе тлела искра, которая со временем разрослась в пожар. Тихий, размеренный монастырский быт был не для него. Пользуясь милостью патриарха, он часто с ним ездил во дворец и пленился царской пышностью. Григорий с жадностью слушал людей, особенно интересуясь Царевичем Дмитрием, везде, где мог, выведывал обстоятельства его несчастной судьбы. Чудесная мысль поселилась и зрела в душе молодого мечтателя, что смелый самозванец может воспользоваться легковерием русского народа, умиленного памятью Дмитрия и заодно покарать детоубийцу. Юный дьякон, иногда нескромно, хотя и в шутку начал говорить Чудовским монахам: "Знаете ли, что я буду Царем на Москве". Некоторые плевали в него, другие смеялись, не предавая значения, но слухи дошли до Государя и Патриарха. Не ожидая ни чего хорошего, подружившись, некоторое время назад с двумя непутевыми монахами, которые открылись ему, он решил бежать с ними.

Он встал из-за стола, подошел к окну, разминая на ходу от долгого сидения за письменным столом затекшие мышцы спины и плеч, и выглянул наружу. День подходил к концу, но внизу во дворе сновали люди, выполняя свои обязанности, подчиняясь жизненному укладу, заведенному Патриархом Иовом на своем подворье. Завтра его ждала новая книга, а, пока пользуясь временной передышкой, он решил прогуляться по городу. Выйдя со двора, погруженный в свои мысли, он неосознанно направился в сторону Московского Кремля. Это был молодой человек среднего роста, его нельзя было назвать красивым, смуглое лицо украшенное двумя бородавками на лбу и на приплюснутом носу, рыжеватые волосы, слегка вытянутые скулы, неловкость в движениях, грустно задумчивым выражением лица. Все это ни как не отражало в наружности всей его духовной природы, богато одаренной гибким умом, пылким темпераментом и отменной храбростью.

Погруженный в свои мысли он не сразу сообразил, что с другой стороны Никольской улицы его по имени окликнул монах. Прервав свои думы, Григорий направился к нему на встречу и заключил его в объятья. По правде, говоря, выполнение обетов данных святой церкви и Богу при пострижении не являлись достоинствами знакомого Григорию монаха, все это выражалось в его внешнем виде. Это был полный лысоватый человек, на вид которому можно было дать около сорока лет. От его черной рясы в жирных пятнах, отражающих любовь ее хозяина плотно поесть, шел неприятный запах, его красное лицо с большим сизым носом выражало дикое желание, во чтобы-то не стало продолжить прерванное наступлением утра вчерашнее веселье.

– Как ты себя чувствуешь, брат Мисаил? – обратился Григорий к монаху.

– Вчера было лучше, брат Григорий, а мы тебя с братом Варлаамом целый день разыскиваем, и сейчас я шел за тобой на патриарший двор.

От монаха шел стойкий запах застоявшегося перегара, и он еле держался на ногах.

– Не стоит ходить туда в таком виде, за такой поступок могут сослать в другой монастырь у черта на куличках, с более строгими правилами и мы с Варлаамом потеряем хорошего друга.

– Во…! Ты прав Гришка, пойдем ка лучше в немецкую слободу, Варлаам ждет нас на постоялом дворе.

Григорий взял друга под локоть, и они отправились искать Варлаама. Идя по дороге к слободе, Григорий пытался припомнить, что вчера болтал, с пьяна, Варлаам, про смерть Царевича Дмитрия. Однако, окончательно запутавшись, он выбросил эти мысли из головы.

В большом зале постоялого двора посетителей было не много, у входа за столом гуляла компания подвыпивших стрельцов, горланя песни. Варлаама нашли сидящим в самом дальнем углу за столом, внимательно наблюдающим за попытками большой зеленой мухи выбраться из лужицы липкого горохового киселя, разлитого прямо на столе. Перед ним стаяло блюдо с недоеденной жареной уткой, большая чашка с квашеной капустой и полупустой кувшин с медовой брагой. Он оторвался от созерцания столь интересного зрелища, поприветствовал приятелей, жестом указывая на лавку, прося присесть. Григорий подозвал хозяина, велел убрать со стола и принести еще кувшин с брагой. Выпив полную кружку медовухи и закусив капустой, брат Мисаил положив руки на стол и опустив на них голову, отошел ко сну.

– Как наши дела Осип, много ли собрали? – обратился он к Варлааму.

– Не называй меня так Гришка, вчера я сболтнул немного лишнего, забудь об этом. А в целом твой план хорош, – он ехидно захихикал.

– Простые люди готовы отдать последнее, на строительство монастыря в земле персидской. Мы с братом Мисаилом собрали за неделю около трех с половиной рублей, не считая, сколько пропили.

– Надо по быстрее заканчивать, и хватит пить, посмотри на него, – Григорий толкнул в бок локтем мирно спящего Мисаила. Не сегодня, так завтра за мною придут патриаршие люди, да и тебя кажется, разыскивает разбойный приказ, на сколько я знаю.

– Ты прав, еще недельку нужно.

– У нас нет недели, послезавтра ранним утром с вещами встречаемся у городских ворот.

Вернувшись в монастырь, он направился в свою келью и лег отдыхать. Легкий, еле слышимый стук в дверь прервал его дрему, Григорий подумал, что это ему показалось, однако стук повторился более настойчиво.

– Войдите, – обратился он к человеку за дверью.

На пороге стоял его дядя, дьяк Ефимьев. Он молча вошел, затворил за собою дверь, подошел к постели, присел и тихо зашептал, оглядываясь на входную дверь.

– Григорий, тебе нужно спасаться бегством. Мне сегодня открылся в тайне думный дьяк Смирной, что тебя, будто бы за ересь по царскому приказу собираются отправить в Соловки, или в Белозерскую Пустынь, на вечное поселение. Мне удалось по старой дружбе уговорить его отсрочить царский указ, но завтра в обед он вынужден будет доложить Митрополиту, а он не добродушный Патриарх Иов, церемониться не станет. Так что решай сам, что делать.

– Спасибо дядя что предупредил, я не забуду твою доброту, когда сяду на Московский Престол, – Григорий обнял родственника.

– Опять ты Гришка за старую ересь принялся, с огнем играешь, смотри, плачет по тебе петля, – старый дьяк покачал головой, перекрестился и тихо выскользнул из кельи, растворившись в коридорах Чудова монастыря.

Григорий стоял в оцепенении. Слова дьяка только сейчас начали доходить до его головы. Он давно был готов к такому повороту событий, но считал, что у него есть еще время в запасе. Уняв мелкую дрожь, которая била его тело, он взял себя в руки.

– Нужно что-то срочно предпринимать, – подумал он, – в первую очередь нужно найти Варлаама и Мисаила, у них деньги нужные для побега. А что делать с печатью Государственной, вчера, будучи с Патриархом в царском дворце, Иов дал ему печать по своей рассеянности. Конечно, печать нужно брать с собою, на что-нибудь – да сгодиться.

Он встал на колени перед образами и стал неистово молиться о спасении своей души, мучаясь угрызениями совести, причем так искренне, чего не делал раньше никогда в своей жизни. Но порок и дьявольское искушение взяли верх над молитвою посланной Всевышнему и он окончательно решив все для себя, со звоном колокола, возвещавшего к заутренней молитве, собрал вещи, оделся и направился на поиски Варлаама и Мисаила.

******

Сбежавших монахов никто в городе не преследовал, они спокойно встретились в Иконном ряду, прошли за Москву-реку и там наняли подводу до Волхова. Никто не преследовал их и в порубежных городах, они открыто служили службу в церквях и в течение всего пути собирали деньги на строительство монастыря в земле персидской. Бродяги-иноки были тогда обыкновенным явлением, каждый монастырь служил для них гостиницей, где они находили покой и довольствие, а на дальний путь, продукты и благословление игумена и братии. Государственную печать искали не долго, через несколько дней про нее забыли, сделав новую, и не как не связали ее исчезновение с побегом Гришки-расстриги.

Достигнув Новогорода Северского, беглецы остановились в Спасской обители, где их приняли весьма дружелюбно. Сказавшись больным, Григорий не пошел на вечернюю службу. Оставшись в келье, он из любопытства внимательно осмотрел вещи своих товарищей, оставленные без присмотра. В суме брата Варлаама внимание его привлек некий предмет, завернутый в чистую тряпицу. Он развернул. Взору его предстал драгоценный крест, богато украшенный драгоценными камнями, на толстой золотой цепи.

– Так вот что скрывает брат Варлаам, – подумал он, – конечно, как я мог забыть его пьяную болтовню на счет царевича Дмитрия.

Внезапно его осенила мысль, – Осип Волохов! Вот кто наш брат Варлаам, гнусный убийца малолетнего царевича и крест, наверное, украденный, принадлежал покойному Дмитрию. Значит, наш Осип решил скрыться в монастыре под именем Варлаама. Годунову свидетели не нужны, безусловно, он разыскивает его, чтобы устранить последнюю ниточку, связывающую его с убийством Дмитрия. Зная тайну Осипа, его можно использовать в своих целях, он ни куда не денется.

Держа в руках драгоценную реликвию Рюриковичей, Григорий продолжал развивать кощунственную мысль. Имея на руках Государственную печать и крест, он еще крепче утвердился в своем желании грубой ложью низвергнуть великого Монарха и сесть на его престол, в государстве, где народ еще никогда не изменял своим Властелинам, где Монарх являлся земным Богом, где присяга, данная Государю, для верных подданных была священною. В эту минуту он отдал себя в руки действию непостижимой судьбы и воле проведения, рассчитывая на успех. Сама мысль казалась безумной, он безумец выбрал правильный и надежный путь: – Литву! Именно там, древняя естественная ненависть к России всегда благоприятствовала всевозможным изменникам отчизны. Григорий положил крест на место, мысли одна смелее другой, путались у него в голове. Дожидаясь прихода своих друзей, он решил оставить записку Архимадриду Спасской обители, которую тот нашел после их ухода из монастыря, но было уже поздно посылать погоню, беглецы уже пересекли границу с Литвой. В ней было сказано: " Я Царевич Дмитрий, сын Иоаннов, и я не забуду твоей ласки, когда сяду на престол моего отца ". Игумен ужаснулся, не знал что делать, и решил молчать.

Покинув Российские владения, в Литовском селении Слободки, Григорий наконец-то свободно вздохнул, все опасности казались ему уже позади и вечером в корчме, после третьего кувшина с хлебным вином он, пользуясь, случаем, когда брат Мисаил вышел на свежий воздух, открылся Варлааму.

– Я знаю твою тайну, Осип Волохов, у тебя есть одна вещь, которая должна принадлежать мне!

Брат Варлаам изменился в лице, он уставился, не моргая на Григория, руки его затряслись, выдавая внутренний страх, который овладел всею его душой.

– Не бойся, я не выдам тебя, однако ты должен мне помочь, – Григорий в эту минуту упивался произведенным его словами эффектом, глядя на Варлаама.

– Что ты от меня хочешь? – сиплым, дрожащим голосом спросил он.

Григорий усмехнулся, – я хочу сесть на Московский Престол, и ты поможешь мне в этом. Когда я добьюсь своей цели, ты получишь, всего чего хочешь, скажи, разве не для этого ты убил царевича Дмитрия? Ты хотел получить богатство и власть? Все это у тебя будет, и не нужно тебе будет больше бегать от ищеек Годунова, только помоги мне.

– Григорий, ты спятил? – Варлаам перекрестился.

– Креститься нужно было до того момента, когда ты вонзил в горло царевича кинжал и сорвал с него крест, а теперь слушай меня внимательно… – он стал детально посвящать Осипа Волохова в подробности своего плана.

Добравшись до Киева, Отрепьев вместе с Осипом Волоховым затеяли смертельно опасную игру, сделав ставкой в ней собственные головы. Заручившись поддержкой воеводы – князя Василия Острожского, они некоторое время жили в Печерском монастыре, презирая устав воздержания и целомудрия, вели жизнь полную соблазнов до тех пор, пока игумен не указал им на дверь. Безумная мысль не давала Отрепьеву покоя и все время, которое они провели в Киеве, он потихоньку распускал слухи о спасении царевича Дмитрия и его тайном пристанище в земле Литовской. Ведя разгульную жизнь, они познакомились с таким же проходимцем, как и они, иноком Леонидом и уговорили его назваться именем Отрепьева, а сами, скинув рясы, явились мирянами, чтобы приобрести навыки и знания нужные им для одурачивания людей.

******

Купец, Захар Петрович Кучин, вел торговый караван из Углича в Москву. С детства еще с отцом он ходил этой дорогой, иногда по несколько раз в год, везя в столицу на ярмарки различные ремесленные товары, меха и продукты сельскохозяйственного производства. Учитывая его богатый опыт и удачливость в торговле, Углицкие купцы последнее время выбирали его старшим, доверяли его интуиции в торговых делах и жизненной мудрости. Все это прибавляло веса и значимости в глазах других, но и добавляло лишний груз ответственности, которая состояла в сохранении жизней и имущества доверившихся ему людей.

Этот год выдался засушливым, пороги на Оби и Волге обмелели, поэтому купцы приняли решение не сплавляться на ладьях по рекам, а идти в Москву одним большим караваном с конными подводами. Отсутствие мостов и заболоченность местности делали такую дорогу не легкой. Вокруг в лесах бродили шайки разбойников, которые вследствие прошлогоднего голода в Московской волости были особо многочисленны и не редко нападали даже на крупные торговые караваны, делая сухопутное путешествие еще более опасным. Попытки Государственной власти навести порядок на дорогах, не к чему не привели. Озверевшие злодеи, загнанные в угол вступали в схватки и со стрелецкими отрядами, не редко выходя победителями. Все это делало из купцов не только путешественников, способных извлекать прибыль от своих торговых сделок, но и довольно искусных воинов, способных в минуту неожиданной опасности дать решительный отпор.

Но чтобы пуститься в путь без надежной дополнительной наемной охраны не могло быть и речи. Шутка ли, пятьсот груженных различными товарами подвод, число которых по мере приближения к Москве все, увеличиваясь за счет того, что новые торговые люди, присоединялись к ним в попутных городах, делая дорогу еще более медленной и томительной из-за растянутости каравана. За спиной осталась большая часть пути, и караван должен был прибыть в Москву к сроку. Особых задержек и происшествий по дороге не случилось, и это радовало Захара Петровича. Вообще этот раз ему повезло с наемной охраной, по совету боярина Никиты Нагого, он назначил командиром дружины, молодого дворянина Илью Просветова. Боярин хвалил его храбрость и организаторский талант. Илья расставил своих людей так, что отбивал охоту у лихих людей возможностью напасть на растянувшийся караван. Находясь, то в арьергарде, то в авангарде, Илья своими умелыми действиями подгонял отстающие подводы. Он знал, что твориться у него в впереди, выбирал удобные места для ночлега, грамотно расставлял посты, и сам среди ночи обходил их, не давая своей дружине расслабиться.

Жаркий августовский день подходил к концу, пора уже было думать о ночлеге, но по обеим сторонам дороги тянулся лес, которому не видно было конца и края. Его размышления прервал всадник, который, подъехав к нему, остановил уставшего коня. Конь с пеной у рта, измазанный болотной грязью, недовольно жевал удило, его огромные усталые глаза с недовольством косились на хозяина, и только шпоры сдерживали животное от желания сбросить надоевшего седока на землю и умчаться к заветной свободе.

– Захар Петрович, впереди болото, гать частично разрушена. Я послал двоих своих людей в ближайшую деревню за крестьянами. За ночь они восстановят гать. Здесь в двух верстах отсюда есть большая поляна пригодная для ночлега. Прикажете готовить лагерь?

– Конечно Илья, людям и лошадям нужен отдых, занимайтесь обустройством лагеря, а я потороплю арьергард.

Илья умчался вперед. Лошади под ударами погонщиков, предчувствуя близкий отдых, ускорили свой шаг, и караван стал двигаться чуть быстрее.

******

Илья нашел Алексея сидящим у небольшого костра в обществе трех других дружинников. Они были так увлечены игрой в кости, что не сразу обратили на него внимание. Лехе определенно везло, это сказывалось на его приподнятом настроении, рядом с ним на земле лежала приличная кучка мелких медных монет. Илья некоторое время наблюдал за ходом игры, стоя у пирамиды выстроенной из мушкетов и пищалей, наподобие пионерского костра. После очередного Лехиного броска, его оппоненты, чертыхаясь, снова полезли к прикрепленным к поясам кошелькам и бросили еще по монетке, увеличивая тем самым Лехину кучку на земле. Илья тихонько закашлял, наконец-то игроки обратили на него свое внимание и встали с земли, приветствуя командира. Алексей немножко замешкался, ссыпая свое добро в кошелек.

– По-моему я запретил все азартные игры на время пути, исключение мною было сделано только на время стоянок в городах. Почему не выполняете приказ?

Все четверо смутились и молчали, не зная, что отвечать.

– Ладно, на этот раз прощаю, а впредь буду штрафовать. Все. Свободны.

Илья взял за плечо Алексея и повел к подводам, которые расположились по кольцу на случай нападения, образуя внутри круг для ночного лагеря. За подводами ближе к лесу, мирно пасся табун лошадей, охрану которого осуществляли несколько стражников и погонщиков.

– Илья, ты что-то хочешь сказать, куда мы идем?

– Крестьяне из окрестных деревень говорят, что в последнее время замечали лазутчиков. Скорее всего, здесь, по близости, скрывается хорошо вооруженный разбойничьей отряд. Если ни чего не делать, то они нападут на караван, как только мы на рассвете перейдем гать. Они ударят с обоих концов, беря нас в клещи. Я не хочу погибать здесь, лучше было бы остаться там, в нашем времени, покрайней мере мы остались бы там героями, а не пропавшими без вести как сейчас.

– Что ты предлагаешь?

– Я предлагаю, по крайней мере, добраться до чертовой средневековой Москвы живыми, а не лежать здесь под гатью в болоте.

– Ты знаешь, а мне нравится в этом времени, но я тоже не тороплюсь на тот свет. Что для этого нужно сделать?

– Ты врач по профессии и немного психолог, я еще не достаточно знаю своих людей. Мне нужно из семидесяти дружинников отобрать тридцать самых смелых, хорошо владеющим как огнестрельным, так и холодным оружием. Разбойничий лагерь не далек. Я послал Волчонка на разведку, он должен скоро подойти. Нам нужно незаметно подкрасться и ударить с двух сторон. Если не уничтожим всех, то, по крайней мере, рассеем и нагоним страху. Поговори с людьми. Купцы обещали за каждую разбойничью голову хорошую плату.

– Деньги это хорошо, – Леха с ухмылкой похлопал по туго набитому кошельку, – я поговорю с людьми, мне нужно минут сорок. Где я найду тебя?

– В палатке у Захара Петровича, я еще не ужинал.

– Такова учесть командира, ладно не буду терять времени и искушать твой аппетит….

Через полчаса, Леха нашел Илью в палатке Кучина, на середине которой сидел Волчонок, Вымазанный грязью с ног до головы, и жадно ел хлеб с солониной, которую отрезал кривым татарским ножом от большого куска.

– Командир, я собрал людей.

– Хорошо! Волчонок нашел их лагерь, они расположились в двух верстах за гатью и не о чем не подозревают. Местный проводник у нас есть, мы обойдем гать, и перед рассветом ударим по их лагерю. Выступаем через двадцать минут.

Илья медленно вел свой отряд через болото, осторожно идя вслед за проводником, который ощупывал длинным шестом грунт. Дорога, если ее можно назвать так, шла через заброшенную гать, которой не пользовались уже много лет. Местами, погружаясь в липкую болотную жижу по горло, они шли уже больше часа, неся над головой огнестрельное оружие и пороховые заряды. Тишину нарушало кваканье лягушек и редкие крики птиц, которым вторжение ночных гостей в их родное болото было не по нраву. Впереди уже были видны осины, сначала редкие, но постепенно перерастающие в лес. Проводник остановился и поднял руку. Илья сразу по цепи передал команду стоп. С права от Ильи раздался сильный шум, и из жижи стали выходить пузыри болотного газа. Проводник тыкал вокруг себя трехметровым осиновым шестом. Жердина уходила полностью в глубь болота не находя опоры.

– Не знаю, что делать Воевода-батюшка, нет дороги, – перекрестившись, обратился он к Илье, – не пускает нас вперед Водяной, сердится, что мы ночью его потревожили, видно лежка у него здесь в этом омуте. По этой дороге, как стали люди пропадать, ходить перестали. Построили новую гать, которую сейчас ремонтируют. Я здесь почитай годков шесть не ходил, может, сбился, а может хозяин болота водит, будь ему неладно.

Проводник опять перекрестился. Снова на поверхность стал выходить болотный газ. Илья задумался, не зная, что делать и прервав затянувшуюся паузу, снова обратился к проводнику.

– Может, как нибудь переберемся, вон берег уже видно?

– Нет. Не даст пройти Водяной, все здесь сгинем. Вы стойте на своих местах, да смотрите, не двигайтесь, здесь шаг в сторону, сразу утопнешь, а я пока вернусь назад, может, найду оборвавшуюся тропу.

Он, осторожно обойдя дружинников, прошел метров тридцать, везде попутно щупая шестом дорогу. Стоя в болотной жиже, Илья почувствовал холод. Тело начала бить мелкая дрожь, руки, поднятые над головой, затекли. Минут через двадцать проводник все-таки нашел дорогу, и они возобновили путь. Выйдя на берег, сделали привал. Илья посмотрел на звезды.

– Судя по их расположению, – подумал он, – сейчас половина второго ночи. Светает в начале пятого, можно дать еще людям минут тридцать отдохнуть и в путь. Нужно найти еще удобную позицию.

Лагерь разбойников, ни кем не охраняемый, представлял собою жалкое зрелище. У потухших костров спало около двух сотен человек. Элементарные полевые укрепления отсутствовали. Несколько часовых по периметру, не успели досмотреть свой последний сон, так как были сняты заранее посланной Ильей группой. Чувствовалось, что лиходеи не ожидали атаки на свой лагерь. Илья принял решение не использовать в начале схватки огнестрельное оружие. Разделив своих людей на две части, по его команде они накинулись на спящий лагерь и начали резать ни чего не понимающих с спросонья людей. Через сорок минут все было кончено. Практически не оказывая ни какого сопротивления, безоружные люди вскакивали с земли и гибли под ударами клинков. Разбойники криками молили о пощаде, метались по лагерю и падали замертво. Дружинники, вырвавшихся из кольца, не преследовали, добивали раненных.

Рассвет озарил панораму ночного сражения. В лучах утреннего света на поле боя, залитом кровью, осталось лежать две третьи шайки. Отряд Ильи потерь не понес, но трое его человек были ранены. Остальные, переведя дух, собирали в одну кучу трофеи, доставшиеся им в наследство. Он отправил Волчонка к Захару Петровичу с донесением об удачно проведенной операции, а также об открывшейся перед ними возможности начинать переправу на другой берег.

Илья сидел у давно потухшего костра на поляне среди горы трупов, к нему стали подтягиваться дружинники и рассаживаться рядом.

– Что делать будем? – спросил один из них.

– Трофеи эти достались нам по праву. Предлагаю загрузить их на телеги, довести до Москвы и там выгодно продать. Вырученные деньги и деньги, обещанные купцами за головы разделить поровну. А сейчас нужно пару часов отдохнуть и привести себя в порядок.

К переправе Илья привел свой отряд вовремя. Около пятидесяти подвод уже миновали гать. Их встретил Захар Петрович и поблагодарил за службу, пообещав выплатить награду по прибытию в Москву. В этот день караван прошел совсем небольшое расстояние. Переправа через болото заняла уйму времени. Вечером у костров, дружинники делились впечатлениями и рассказывали торгашам эпизоды боя, расхваливая своего командира. Видя удачливость Ильи в ратном деле и то, как он заботится о своих людях, многие из дружинников для себя решили и дальше после Москвы идти с Ильей в его отряде.

******

Среди камышей Днепровских, гнездились шайки удалых казаков. Эта воинская республика, состоящая из исповедающих православную веру, в своем лице представляла гремучую смесь людей упрямых и своевольных, неутомимых в ратном деле, природных наездников, подвигами и доблестью заслуживших себе название Запорожцев. Это были бдительные стражи и в тоже время дерзкие грабители Литовско-Польского государства. Именно туда отправился Отрепьев с Волоховым. В шайке именитого атамана Герасима Евангелика, расстрига научился владеть мечом и конем, узнал и полюбил опасность, набрался первого воинского опыта для достижения своих будущих целей. Он хорошо понимал, что "Царевичу" нужно действовать не только мечом, но и словом.

Единственным способом для него занять Московский престол, был военный поход. Григорий приступил к переговорам с казаками, Сечь забурлила. Буйная запорожская вольница начала точить сабли на московского царя. К новоявленному царевичу явились гонцы с Дона. Их войско готово было идти на Москву. Годунов пожимал плоды собственной политики – притеснения вольного казачества. Казаки, беглые холопы, закрепощенные крестьяне связывали с именем царевича Дмитрия надежды на освобождение от ненавистного режима, установленного Годуновым, династия которого, находилась на краю гибели. Стали появляться первые повстанческие отряды. У расстриги появилась возможность возглавить широкое народное выступление. Лжедмитрий-Отрепьев, будучи дворянином, не доверял ни мужикам, ни казакам, пришедшим в его лагерь, он мог стать их предводителем, но предпочел сбросить на время личину поборника православия и оперся на крайне враждебные России католические круги.

Овладев всеми навыками нужными, по его мнению, для Самозванца, хитрый Отрепьев перешел на службу к богатому польскому вельможе Адаму Вишневецкому, который обладал хорошими связями при дворе и соединял в себе вельможную надменность, граничащую с невероятным легковерием.

******

Сидя в своей комнате, Григорий и Осип корпели над составлением свитка с грамотой. В то время грамотность ни кого не удивляла, но каллиграфический почерк был чрезвычайно редок и с точки зрения удостоверения личности, изящество письма имело огромное значение. Григорий старался и аккуратно выводил каждую букву, и наконец, поставив последний штрих, он отложил перо.

– Все! Давай печать Осип.

Осип вытащил из кожаного мешочка Государственную печать, украденную Григорием у Патриарха. Он протянул ее товарищу, который топил воск. Запечатав свиток и выпив по стакану вина, они перевели дух.

– Теперь нужно выработать план действий, – обратился Отрепьев к Волохову.

– Мне кажется, тебе Гриша, нужно сказаться больным и несколько дней не выходить из своей комнаты.

– Так и сделаю, а ты через три дня позовешь этого старого дурака иезуита, пусть он меня исповедает перед смертью.

Они оба засмеялись, придуманная ими легенда казалась обоим забавной, и допив кувшин с вином, Осип ушел, чрезвычайно довольный собой.

Несколько дней Григорий не выходил из своей комнаты, отказываясь от пищи. По имению Вишневецкого поползли слухи, что новый любимец пана тяжело заболел. На четвертый день эти вести дошли и до самого хозяина, который был очень огорчен отсутствием Григория и, желая ему скорейшего выздоровления, послал своего врача. Лекарь Вишневецкого несколько дней изо всех сил пытался помочь мнимому больному, но тому становилось все хуже. Исчерпав все свои врачебные секреты, он развел руками, решив, что больному осталось уповать только на Господа.

К постели мнимого умирающего спешил духовник. Старый иезуит целью всей своей жизни ставил превосходство католической религии над другими. И теперь, сидя у постели умирающего, он тешил себя надеждой ввести в лоно истинной церкви еще одного заблудшего сына.

– Сын мой, – обратился он, протягивая католическое распятие Григорию, – покайся перед истинным Богом и перед смертью освободи свою душу от ереси. Бог Всемилостив, он отпустит тебе все грехи и простит твое заблуждение.

– Святой отец, – сиплым голосом сказал умирающий, – не могу я предать религии моих отцов, об одном прошу, предай тело мое земле с честью по православному обычаю. Похорони, как хоронят детей Царских. Не расскажу всей тайны до гроба, но когда навеки закроются мои глаза, ты найдешь у меня под подушкой свиток, и все узнаешь. Я верю в твою добродетель и знаю, что тайна исповеди для тебя священна. Иисус страдал за грехи наши, а мне суждено страдать за грехи предков моих и умереть в злосчастии.

Больной с последними словами закрыл глаза и потерял сознание, откинул голову на подушке и захрипел. Святой отец сидел в растерянности, смысл слов, сказанных умирающим, только сейчас стал доходить до него. Наконец, осмыслив исповедь, он испугался тайны, которую ему доверили. Ладони его рук покрылись липким потом, и он, не зная, что делать, в нарушение обета данного умирающему, осторожно вытащил свиток из под подушки. Перекрестившись, он удалился.

Ноша, доставшаяся иезуиту, была слишком для него тяжела. Не решившись вскрыть свиток самостоятельно, он поспешил к Адаму Вишневецкому.

– Ваше Сиятельство, Ясновельможный пан, – обратился иезуит к Вишневецкому, – сегодня на исповеди мне стала известна удивительная тайна, которую я, хоть и в нарушении обета данного церкви, не могу от вас утаить. Ваш новый слуга, как вы знаете, болен. Часы его жизни сочтены. Перед смертью он открыл мне тайну своего рождения, доказательства которой находятся здесь.

– С этими словами святой отец протянул свиток пану Вишневецкому. Тот взял его, повертел в руках, внимательно осмотрел печать и вскрыл. Прочитав содержимое, пан не поверил своим глазам. Все это казалось ему невероятным. Он еще несколько раз подряд прочитал бумаги.

– Как же так, – подумал он, – истинный наследник рода Рюриковичей и Московского престола, спасенный верными людьми Иоанна Грозного находится у меня в имении и скрывается от убийц, посланных Годуновым. Какая удача, какие колоссальные выгоды, хорошо, наверное, быть господином Российского Царя. Жадность, надменность, стремление к неограниченной власти и холодный расчет взяли преобладающий верх над его рассудком. Он устремился в покои умирающего слуги, на ходу отдав распоряжение вызвать туда же лекаря.

В комнате мнимого больного было темно. Его осунувшееся лицо освещала одна единственная свеча, сиротливо горевшая в канделябре, который стоял у постели на столе в изголовье умирающего. Казалось, он был в беспамятстве. Пан Вишневецкий присел на край кровати и взял за руку Григория. Тот открыл газа.

– Ваше Сиятельство, вы пришли проститься со мной, я не ожидал такой милости, – прошептал умирающий, – небо даровало мне такого прекрасного Господина как вы, а я не оправдал ваши надежды. Я умираю. И если бы было такое возможным, там, на том свете, я бы снова хотел служить вам.

Из глаз Григория потекли слезы. Пан Вишневецкий, наслышавшийся в жизни много лести в свой адрес, из уст умирающего человека такую лесть слышал впервые. Расчувствовавшись до глубины души и еле сдерживая дрожь в голосе, он обратился к мнимому больному:

– Друг мой, священник рассказал мне невероятную историю, будто бы ты есть наследник Российского престола.

Слезы еще сильнее потекли из глаз Григория.

– Как он мог! А как же тайна исповеди! – еле слышно бормотал он.

Несомненно, у него был прирожденный талант и, безусловно, из него бы получился прекрасный лицедей и мастер розыгрыша, родись он в другом, более позднем времени. Изумленный пан Вишневецкий, еще сомневался в душе, но все его сомнения рассеялись, когда Григорий, виня нескромность духовника и заливаясь горючими слезами, обнажил свою грудь, показывая золотой крест, усыпанный драгоценными камнями, переливающимися и поблескивающими в тусклом свете одинокой свечи.

– Это подарок отца моего, – молвил он.

Все сомнения Вишневецкого рассеялись, он был в восхищении.

– Какая слава представилась мне, подумал он, – какая удача, увидеть своего слугу на троне Великих Государей Московских.

– Скажи-ка мне друг мой любезный, – обратился он к Григорию, – почему ты раньше не открыл мне свою тайну?

– Не мог я этого сделать, моя злосчастная судьба может принести множества горя многим людям и памятуя наказ своих воспитателей, я решился вести жизнь ни кому не известного изгнанника. Если бы не болезнь и приближающаяся смерть, которая уже занесла надо мною свою косу, тайна моя осталась бы не раскрытой. А теперь, прошу вас пан, оставьте меня одного, я очень устал.

Пан Вишневецкий вышел за дверь, в коридоре его поджидали святой отец и врач, толпились лакеи. Ясновельможный пан прервал ход своих мыслей и обратился к лекарю:

– Если ты поднимешь его со смертного одра, он пальцем руки указал на дверь, – я тебя озолочу. Если он умрет, велю бить батогами. Слышишь меня, ничего не жалеть для его выздоровления. А мы со святым отцом будем всю ночь молиться, чтобы Господь смиловался и даровал жизнь нашему слуге.

С этими словами он взял под руку иезуита и отправился в капеллу. Озадаченный лекарь стоял у дверей, ни чего не понимая, переминаясь с ноги на ногу.

******

Последний отрезок пути до Москвы прошел без происшествий и остался позади. Перед взором Ильи и Алексея показалась средневековая столица Государства Российского. Глядя на величественный город с Воробьевых гор, они поразились его красоте. В самом сердце города находился, Кремль главным украшением кроме царского дворцового комплекса являлся Успенский собор, здание которого было композитным центром соборной площади. Этот Кремлевский собор был усыпальницей русских митрополитов, местом проведения особо торжественных церемоний общегосударственного значения. Здесь венчались на царство Великие Русские князья и Цари, оглашались важнейшие государственные законы. Рядом с ним по соседству стояли Благовещенский и Архангельский соборы, а также миниатюрная церковь Ризположения.

Кремль в начале XVII века уже утратил свое оборонное значение, скорее это был уже дворец, а не крепость, во рву которого уже не было воды. На площади Пожар, у Кремлевских стен располагался живописный храм того времени, собор Покрова на Рву, позднее получивший название собора Василия Блаженного. Собор состоял из девяти башен-церквей с восьмигранным столпом по середине. Столп был увенчанный шатром, вокруг которого шла галерея, соединяющая все церкви. Построенный в честь взятия Казани, этот храм стал своеобразным символом Москвы и России. В середине XVI века на территории старого посада почти не осталось дворов ремесленников. Их место заняли дворы бояр и богатых купцов. По этому для укрепления Москвы по восточной границе посада был прорыт глубокий ров и насыпан вал, на котором были возведены стены и башни из кирпича, получивших название Китай-город. Происхождение названия крепости и всего района связанно со словом "киты", что означает плетень из жердей, засыпанных землей. Такой плетень для прочности лежал в основании стен Китай-города. Протяженность их стен составляла два с половиной километра, толщина около шести метров, а высота свыше шести метров.

Стена Китай-города начиналась от москворецкой башни Кремля и шла вдоль Москвы-реки и доходила до угловой, арсенальной башни. Крепость имела четырнадцать башен, шесть из которых воротные, но самыми главными считались Неглинские или Воскресенские ворота, которые вели на площадь "Пожар". Некоторые улицы Китай-города имели бревенчатый настил, на углах улиц стояли бочки с водой для тушения пожаров.

Через Москву-реку лежали деревянные плавающие мосты. Бревна их лежали в воде и связывались в плоты толстыми лыковыми канатами, а с верху настил покрывался брусьями. Облик остальной Москвы был очень своеобразен, кроме характерной радиально-кольцевой планировки были поселения слободского типа, разбросанные на большой территории. Таких слобод в средневековой Москве было большое множество, и для защиты их населения в конце XVI века был насыпан земляной вал. Там где к валу подходили улицы, строили бревенчатые укрепленные землей ворота. Крепостная стена шла по уже имеющемуся земляному валу. Нижняя часть стены была сооружена из белого камня, а верх из красного кирпича. Эта стена тянулась на девять с половиной километров, высота ее доходила до десяти метров, а толщина около шести. По периметру стены находились двадцать семь башен с шатровой кровлей. По внешней стороне этой укрепленной стены шел глубокий ров, заполненный водой.

Однако город неуклонно разрастался. В Москву стремились люди из окрестных мест, развивались слободы, и территория Москвы увеличивалась вширь. Город прочно удерживал славу самого крупного центра ремесла и торговли. По этому возникла необходимость постройки четвертого кольца обороны, которая обхватывала Кремль, Китай-город и Белый город. В местах пересечения улиц города с валом, стояли тридцать четыре башни с воротами. Земляной, новая крепость, была построена не случайно. При ее обстреле ядра пушек противника зарывались в землю и не причиняли ей большого вреда. Построено это грандиозное сооружение было всего за один год и поэтому получило название "скородом". В земляном городе продолжались многие улицы, бравшие свое начало в Белом городе, а также были малые улицы и множество переулков и проездов.

Главным торговым местом Москвы по-прежнему оставался Китай-город. Лавки, шалаши и другие торговые пункты располагались не только в гостином дворе, но и на Никольской улице и на Варварке. Торговых рядов насчитывалось более сотни. Почти двадцать одежных рядов, игольный ножевой и другие в которых торговали металлическими изделиями. Ювелирные ряды отличались чистотой и вежливостью продавцов, тишайший иконный ряд, белильный, где торговали жены и вдовы стрельцов. Яблочный, огуречный и дынные ряды стояли отдельно. Хлебная торговля велась в основном на берегу Москвы-реки. На мосту, перекинутом через ров от Спасских ворот Кремля, торговали книгами и рукописями. Торговали и в других районах, на площадях у ворот Белого и земляного города, но там торг был менее оживленным.

Москва была главным центром не только внутреннего рынка, но и обмена с иностранцами. Первым купцом страны был царь. Его казна заключала сделки с иностранными купцами на большие суммы денег, и имело право отбора лучших товаров. Имущественная дифференциация в торговых группах была тем сильнее, чем выше было сословное положение и состоятельность группы в целом. Тягловое население большого города делилось на сотни, а иногда на полусотни и слободы. Часто сотни были не только территориально-административными единицами, но и организациями, объединявшими близкие по характеру деятельности группы ремесленников и торговцев. Однако развитие внутренней торговли замедлялось воздействием феодальных отношений. Торговые операции облагались многочисленными пошлинами. Все торговцы делились на местных, иногородних и иноземцев. Наименьшие пошлины изымались с местных купцов, наибольшие с иноземных гостей.

В Россию ввозились ткани, металлы и металлические предметы, в том числе и деньги, предметы вооружения, стеклянная утварь, бумага и другие предметы. Россия нуждалась в железе и изделиях из него. Испытывая острую потребность в цветных металлах, особенно в меди для литья пушек и колоколов, Россия, не имевшая собственных разработок цветных металлов, была крайне заинтересована в этом товаре. Чеканка денег и денежное обращение зависело от привоза серебра.

В России ходили серебряные и медные деньги, московские, тверские, псковские, новгородские. Всякий серебряник бил и выпускал монету, однако правительство наблюдало, что бы денежники ни обманывали в весе и чистоте металла. Вместо нынешнего ста, обыкновенным торговым счетом было сорок и девяносто. Серебряных в рубле считалось двести денег, и стоил он два золотых червонца, а медных – пул одна тысяча двести в гривне. Новгородские деньги имели почти двойную цену, их было сто сорок в рубле. Золотые деньги ходили только иностранные: венгерские червонцы, римские гульдены и ливонские монеты, цена которых менялась.

******

Пан Адам Вишневецкий и старый иезуит всю ночь на пролет молились в капелле. Цель у обоих была одна, а вот желания разные. Обращаясь в своих молитвах к Деве Марии, они оба искренне просили у нее милости и заступничества, также просили ниспослать выздоровление царевичу Дмитрию, так неожиданно оказавшемуся, как они считали, на их попечении. Пан Вишневецкий просил Святую Заступницу оказать ему милость и посадить на Московский трон своего слугу. Жажда неограниченной власти и мечты о несметных российских богатствах, разогрели его холодную, циничную душу, а молитву сделали неистовой. Желания святого отца были немного поскромнее. Он не просил у Девы Марии, ни богатства, не просил у нее ни каких других земных благ, желание его было одно, расширить влияние Римской католической церкви далеко на восток. И в своих тайных мечтах, он видел себя уже первым Российским кардиналом-просветителем. Услышала ли Святая Дева их душевный крик, осталось не известным, но под утро пришел лакей с донесением от лекаря: "больному стало лучше".

В этот момент в их душах ярко вспыхнула искра надежды. Они еще раз в благодарность вознесли молитву Святой Деве, теперь уже за ее заступничество и отправились отдыхать. Прежде чем отойти ко сну, пронырливый иезуит решил в срочном порядке отправить донесение в Краков, Папскому Нунцию Рангони, где подробно описал событие прошедшего дня и ночи.

- 10 -