«Кровь дракона»

Денис Чекалов Кровь дракона

Глава 1

Человек стоял у открытого окна поезда и смотрел, как мимо проносятся зеленые островки лета. Он ни о чем не думал, и только улыбался своим мыслям.

Девушки сочли бы, что он очень хорош собой. Но ни один мужчина не согласился бы с этим. В жестких карих глазах путешественника прыгало и играло нечто странное, не понятное большинству людей — делающее его опасным и притягательным.

Словно хищный зверь, разлегшийся на вершине холма, он казался погруженным в полудрему, но в действительности видел и слышал все, что происходило вокруг.

Это и был хищник.

Маленький, седой старичок полз по проходу, словно раздавленная улитка.

— Хорошая сегодня погодка, верно? — спросил инвалид, ни к кому не обращаясь.

По всей видимости, он привык, что люди стараются не замечать его.

Человек у окна посмотрел на веселое голубое небо и солнце, щедро дарившее миру свет и тепло.

— Премерзкая, — отвечал он.

Старичок мелко засмеялся.

— Для тебя — наверное, — сказал инвалид.

Горбун стоял, наполовину согнувшись. Поэтому человек у окна не смог заметить, когда старик вытащил пистолет.

— Шуметь-то не надо, — предупредил он.

Поезд засвистел, колеса застучали быстрее.

— Думал, что ты умнее всех, Скорпион? — спросил инвалид. — Тебе казалось, так просто нас обмануть?

Человек у окна не пошевелился.

— Я был прав, — негромко ответил он.

Лицо инвалида исказилось от ненависти.

— Умный какой, — просипел старик. — Зато у меня ствол. Теперь слушай. На ближайшей станции мы сойдем. Там нас будет ждать машина. Моему пареньку очень хочется с тобой повидаться, скотина ты ухмыляющаяся.

— Не сомневаюсь.

— Заткнись! Я отошел от дел пять лет назад. Мне казалось, могу доверить бизнес своему сынку. А он оказался шляпой. Доверил деньги первому попавшемуся проходимцу. Такую сумму, о которой я в твоем возрасте даже мечтать не мог. А ты прикарманил все. И сбежать пытался.

— Не думаю, что вы когда-нибудь умели мечтать, — ответил человек у окна.

— А надо было подумать! — захихикал горбун. — Тех остолопов, которые на моего сынка работают, даже дрессированный медведь обмануть сможет. Но не меня. Запомни. А впрочем…

Он взмахнул пистолетом.

— Долгая память теперь тебе ни к чему. Сядешь в машину. Мой сынок взял с собой компьютер. Маленький такой. В наши дни о подобном никто и не слышал… И ведь жили. Переведешь все деньги обратно. Понял, Скорпион? И мы обойдемся с тобой по-доброму.

— Вы меня убьете, — улыбнулся человек у окна.

— Конечно, — кивнул горбун. — Зато пытать не будем. А сыночку моему, сам посуди, страсть как этого хочется. Да и мальчикам, которых ты за нос поводил вволю, тоже. Так что пуля меж глаз — это для тебя самое милосердное, Скорпион.

Поезд стал останавливаться.

Человек у окна не шевелился.

— Пушку-то я убирать не стану, — продолжал старик. — Просто спрячу в лохмотьях. На такого уродца, как я, здесь никто даже и не посмотрит. А еще две недели назад я лежал на Канарском пляже, и по обе стороны от меня загорали аппетитные девочки.

Инвалид захихикал.

— Конечно, они тоже считали меня уродом. Но когда у тебя есть деньги, ты можешь себе это позволить… Впрочем, не всегда, Скорпион. Деньги у тебя есть, а сделать ты ничего не в силах…

Он облизнулся.

— Та, что справа, нравилась мне больше. Но и слева была тоже ничего, даром что азиаточка… Сам посуди, и вот мне приходится бросать все это, возвращаться сюда и разгребать огромную кучу навоза, которую наложил мой сынок. Что я, по-твоему, должен чувствовать?

— Превосходство, — ответил человек у окна.

Инвалид снова захихикал.

— Ты прав. Приятно сознавать, что ты по-прежнему можешь дать сто очков вперед молодым соплякам. А теперь двигайся к выходу. И глупостей-то не надо — деньги свои я хочу вернуть, но это не значит, что позволю тебе ноги сделать. Шагай.

Поезд остановился.

— Сквозь них? — негромко спросил Скорпион.

Станция была маленькой. Просто заасфальтированная полоса перрона, и больше ничего. Никто не сходил здесь; никто не шел по узкому проходу, и не мог помешать двум собеседникам. Зато на перроне стояла целая толпа — по крайней мере, человек пятнадцать.

Каждый из них носил странное одеяние — кто древний латный доспех, кто кольчугу. Мечи и тяжелые палицы сверкали на солнце.

— Что это еще за маскарад? — недоверчиво спросил старик. — Ты, что ль, устроил?

Человек у окна повернулся, и только теперь взглянул на своего собеседника.

— Костюмированный фестиваль, — отвечал он. — Для любителей истории. Ты любишь историю?

Люди начали заходить в вагон. Они шутили и смеялись, и двигались так медленно, словно за это им платили огромные деньги.

— Мне выходить? — спросил Скорпион.

В его голосе прозвучала чуть заметная насмешка.

— Нет, черт возьми, — отвечал старик. — Не сейчас. Пусть все войдут. Они, небось, третьим классом едут. Мы с ними даже не встретимся.

Он сделал едва заметное движение рукой. Пистолета уже не было видно; оружие исчезло в бесформенном одеянии горбуна.

Скорпион направился к дверям. Он не оборачивался. Когда человек вышел на перрон, там оставался только один фестивальник, с огромным мечом, казавшимся издали картонным.

— Из папье-маше? — любезно осведомился тот, кого назвали в честь ядовитого паука.

Старик выбрался из вагона, медленный и жалкий. Проводница посторонилась, чтобы не прикоснуться к уродливому инвалиду. Ей даже в голову не пришло помочь ему.

Фестивальник искренне оскорбился.

— Сам ты плюшевый, — отвечал он. — Настоящая сталь. Сам ковал. Хочешь подержать?

Горбун стоял возле поезда, его правая рука начинала подниматься.

— Почему бы и нет, — сказал Скорпион.

Поезд засвистел и начал трогаться. Участник карнавала давно должен был забраться внутрь. Но его товарищи, увлеченные какой-то беседой, напрочь забыли о нем. Сам же мечник чувствовал себя слишком оскорбленным, чтобы помнить о чем-то другом.

— Бери, — осклабился он.

И передал меч.

Фестивальник предвкушал, как ноги незнакомца подломятся, а пальцы безвольно разожмутся — закаленный клинок весил немало. Скорпион легко подхватил оружие, словно владел им с детства. Боль и тяжесть сразу ударили его по плечам, прокатившись вниз, до самых пальцев. Профессиональный мошенник, он не привык иметь дело с грубым оружием.

Но мог — если приходилось.

— Лезвия не касайся, — предупредил фестивальник. — Острое.

Скорпион развернулся и снес старику голову.

Уродливое лицо повернулось к небу, белые глаза закатились. Поезд набирал скорость. Пальцы инвалида конвульсивно сжались, раздался выстрел. Его никто не услышал, кроме Скорпиона.

Отрубленная голова, прыгая, покатилась по перрону, пока не упала под колеса. Там она прекратилась в кровавую кашу. Горбун обвалился наземь, словно за одно мгновение сгнил изнутри. Из рассеченной шеи хлестал горячий фонтан.

— Что же это? — прошептал фестивальник.

Пуля прошла между кругами кольчуги и разворотила ему живот.

Скорпион провернул в воздухе клинок и повернулся к умирающему.

— Взявшись за меч… — произнес он.

Окончания древней мудрости говорить уже было некому. Фестивальник лежал на перроне, словно решил посоревноваться с инвалидом — из кого больше вытечет крови.

Горбун выигрывал.

Скорпион вынул из кармана носовой платок и осторожно вытер рукоятку меча. Вложил ее в руку любителя истории и сжал тому пальцы.

— Выглядит убедительно, — прокомментировал он. — А впрочем, плевать.

Он вынул из наплечной кобуры пистолет и передернул затвор. Затем осторожно направился по тропе.

* * *

Скорпион шел быстро.

Он понимал, что рано или поздно люди старика настигнут его. Слишком много денег забрал он из тайной казны короля преступного мира. Обойти первые ловушки, расставленные неумелыми помощниками, оказалось легко. Но тот, кого прозвали именем ядовитого паука, знал — о потере таких сумм не забывают. Никогда.

Теперь, где бы ни находился Скорпион, ему придется всегда оглядываться через плечо — и рано или поздно он увидит нацеленное на него дуло пистолета.

Если, конечно, не нанесет удар первым.

Скорпион понимал, что допустил ошибку. Не рассчитывал, что старый бандит сам возьмет его след. Не узнал криминального авторитета в жалком попрошайке, ползущем по узкому коридору поезда.

Такие оплошности могли стоить жизни — но не на этот раз. Человек жестко усмехнулся. В конце концов, все сложилось как нельзя лучше.

Старик сам вылез из своей норы — и теперь муравьи лакомятся его мозгами. А после смерти отца сыночек мало на что будет способен.

Разве что умереть. Это и надо ему устроить.

Отойдя от станции, Скорпион убедился, что высокие заросли надежно скрывают его от посторонних глаз. Он вынул из внутреннего кармана сложенную карту и бегло просмотрел ее.

— Бедный, разжиревший сиротка, — пробормотал человек. — Где же ты оставил свою машину?

К станции вела узкая дорога, однако Скорпион понимал, что старик выбрал для засады более уединенное место. В полукилометре, за лесом, проходил небольшой проселок.

«Вот где ты меня ждешь, дружок, — подумал человек. — Но это слишком далеко. Значит, послал кого-то нам навстречу…»

Скорпион не ошибся. Не успел он сложить карту и вернуть ее во внутренний карман пиджака, как на тропе послышались чьи-то шаги.

— Думаешь, старый пень смог что-то сделать? — раздался приглушенный расстоянием голос.

«Конечно, — мысленно отвечал Скорпион. — Он отлично превратился в масло под колесами поезда. Чего и вам желаю, друзья мои».

Он поднял пистолет и стал аккуратно наворачивать глушитель. Ни к чему тревожить беспечных птичек, доверчивых зайчиков и вооруженных бандитов, что еще оставались в машине.

— Старику, поди, уже шестой десяток пошел, — продолжал голос. — А сынок все равно без его разрешения в туалет не сходит. Я вот думаю — в ком тут дело. Отец слишком властный, или наследничек мямля?

Сам Зигмунд Фрейд встал бы в тупик перед таким вопросом. Поэтому собеседник бандита, хранивший пока молчание, отвечать не стал. Вместо этого он шикнул на своего товарища:

— Молчи, дурья твоя башка! Уже почти пришли. Если услышат, что ты тут наболтал… Помнишь, что стало с тем стукачем?

— Да, — согласился первый. — Наглотаться мелких гвоздей — это тебе не шашлык покушать. Доктор наш говорит, что умер бедняга от чрезмерного возлияния.

— От внутреннего кровоизлияния, тупица, — поправил второй. — А слышал, что про старика-то нашего рассказывают?

Он уже забыл, как сам пару секунд назад призывал к осторожности. Как это свойственно людям, подумал Скорпион.

— Говорят, после войны стал он большим героем. Много орденов получил. Медалей.

— Это я знаю, — кивнул первый бандит.

Теперь Скорпион мог их видеть. Две темные фигуры шли по лесной тропе.

— Много раз нам их показывал. Хвастался. А в чем тут фенька?

— Да в том, что в годы оккупации старикан фашистам служил. Евреев выдавал, коммунистов. Сам же и вешал их. Гитлеровских наград у него, поди, еще больше, чем сталинских было. Это уже когда Советская Армия пришла, он в герои заделался.

— Ну, — протянул громила. — Это называется — человек нигде не пропадет.

Скорпион вышел из-за дерева и выстрелил дважды. Первая пуля пробила лоб разговорчивому бандиту. Вторая вошла в переносицу его товарища.

Пестрый дятел сорвался с дерева и высоко взлетел, хлопая крыльями.

— Неплохо стреляешь, — раздался позади него женский голос.

Скорпион обернулся.

Мог бы поклясться, что еще мгновение назад там никого не было. Совершить две ошибки подряд. Наверное, он слишком расслабился.

Девушка сидела на высоком корне дерева, закинув ногу за ногу. Она была одета в старинный костюм — как и другие участники фестиваля — но Скорпион не смог бы определить, кого именно она изображает.

Русые волосы незнакомки обхватывала тонкая золотая тиара. Рубаха с длинными рукавами была почти прозрачной, открывая взору высокие, упругие груди с алыми сосками.

Короткие полуштаны заканчивались на середине бедер, и так плотно обтягивали их, что не оставалось никакого места для воображения. Кожаные сапожки на высоком каблуке довершали наряд красавицы.

Скорпион сомневался, что на Древней Руси девицы и вправду расхаживали в таких нарядах. Но, наверное, для того и нужны костюмированные фестивали — чтобы приукрасить историю и потискать друг друга вечером у палаток.

Жаль, что придется ее убить. Она вряд ли поверит, будто он тоже здесь играл в казаков-разбойников.

— Меня зовут Оксана, — произнесла девушка. — Я полудница.

— Хорошо, что не ужинница, — ответил Скорпион. — Звучало бы глупо.

Почему она не кричит и не зовет на помощь?

Может, вправду дура — не поняла, что произошло на ее глазах. А если еще травки накурилась, то и подавно. Но вот когда ее менты носом в трупы ткнут — слабенькие мозги мигом прояснятся.

Всади в нее пулю и иди дальше.

А если она не одна? Вдруг тут шатается еще пара таких придурков, опоздавших на поезд? Или десяток. Здорово.

Скорпиону не хотелось убивать невинных людей — но это все же лучше, чем угодить за решетку.

— Полудница — это не от слова «полдник», — обиделась девушка. — Я богиня полей.

— Тогда что ты делаешь в лесу? — спросил Скорпион.

Спускай курок, идиот. Чего ты ждешь?

Ему хотелось верить, будто он поступает разумно. Необходимо выяснить, что знает эта девица, сколько их тут. Может, она тоже работала на старика.

А высокие груди и голубые глаза, цвета неба, здесь совсем ни при чем — он давно уже не мальчишка, чтобы забывать об осторожности при виде юбки.

Или того, что под ней.

— Жду тебя, — ответила полудница.

Она явно издевалась над ним. Скорпион не мог определить — то ли красотка и правда обдолбалась вдупель, не видит направленный на нее пистолет — или полностью уверена в своей безопасности, так как карты сдает она, а не он.

— Зачем? — спросил Скорпион.

Это начинало походить на игру, в которой он проигрывал. Подобное его не смущало — он знал, что в словесном фехтовании женщины всегда побеждают мужчин.

Спрятал пистолет в кобуру — сам не зная, зачем.

— Это хорошо, — кивнула полудница. — Ты чувствуешь, что я тебе не враг. Мне нужна твоя помощь, паучок.

Скорпион нахмурился.

Итак, она знала, кто он — значит, оказалась здесь не случайно. Могла убить его в спину, но не сделала этого.

Хочет денег.

Ладно, посмотрим.

— Откуда ты меня знаешь? — спросил Скорпион.

Мне впору становиться на телешоу ведущим, подумал он. Каверзные вопросы из меня так и сыпятся.

Оксана подняла голову, следя за солнцем.

— У нас мало времени, — предупредила она. — Мне некогда объяснять.

Здесь красавица не ошибалась. Парни, что засели в машине, не будут ждать у моря погоды. Придут сюда, всей компанией — узнать, где задержались папочка и будущий трупик, то есть он сам.

— Тогда к делу, коровка, — предложил Скорпион. — Мне тоже здесь ни к чему долго оставаться.

— Почему это я корова? — вновь обиделась девушка.

— Если латинское слово «ох» означает «бык», то твое имя именно так и переводится.

— Это «паучок» тебя так задел.

Она встала, и прозрачная рубашка еще сильнее натянулась на ее крепких грудях.

— Ладно, моя ошибка. Теперь слушай. Времени на шутки у нас действительно нет. Мне нужна твоя помощь.

— Кто бы сомневался, — пробурчал Скорпион.

«Интересно, во сколько мне это обойдется? Еще не поздно ее пристрелить. А под таким костюмом оружие вряд ли спрячешь».

Девушка продолжала.

— У меня есть три варианта. Первый — я подхожу к тебе и целую в губы. После этого ты просто не сможешь мне отказать.

— Не льсти себе, — ответил Скорпион.

Он вновь достал пистолет — мгновенно, так, что девушка не успела бы ничего предпринять. Но она стояла, не двигаясь, и даже, казалось, не обратила на оружие никакого внимания.

Передернул затвор.

— Второй. Я подхожу к тебе так близко, что ты сможешь кончить только от моего запаха. Потом даю коленом по яйцам. Тогда ты вообще не сможешь сопротивляться.

— Веская причина тебя не подпускать, — заметил Скорпион.

Другой на его месте приказал бы девушке сделать пару шагов назад. Но он не был уверен — не рассчитывала ли красавица именно на такой поворот событий, и не спрятала ли за деревом, скажем, узи.

— Третий. Я скажу тебе правду.

Оксана склонила голову на бок.

— Думаю, ты поможешь мне в любом случае.

Она задумалась.

— А еще мне кажется, все три варианта тебе одинаково понравятся.

Налетел ветер.

Скорпион отступил назад. Голубое небо, еще мгновение назад светлое и веселое, быстро начинало темнеть. Веселое солнце превратилось в алый сумасшедший глаз, который пристально следил за ним.

Глава 2

Оксана резко развернулась, ее русые волосы взметнулись в воздух роскошным облаком.

— Пора, — воскликнула она. — Мы должны спешить.

Она сделала шаг к зарослям. В других обстоятельствах Скорпион охотно принял бы приглашение полуодетой красотки. Однако то, что происходило вокруг, нравилось ему еще меньше, чем честному человеку налоговая проверка. Он не тронулся с места.

— Я никуда не пойду, — сказал он, направив дуло пистолета точно между роскошных грудей девушки. — Пока не узнаю, что здесь происходит.

Резкий порыв ветра ударил его в лицо, швырнул в глаза охапкой серых, высохших листьев. Откуда они? Стоит лето — по крайней мере, было пару минут назад.

— Поверь, я хочу тебе все объяснить, — крикнула девушка.

Ее голос тонул в завывании ветра. Что-то темное, страшное надвигалось на них сверху. Замогильный вой бился в кронах деревьев.

Ослепительная молния пронзила тропу вспышкой света.

Оксана оказалась возле мужчины.

— Идем, — требовательно сказала она, беря его за руку.

Прикосновение ее пальцев — тонких, горячих, но удивительно сильных — пронзило Скорпиона, словно электрический удар. Будто молния, осветившая только что лес, ударила прямо в него. Ему приходилось встречать разных женщин — многие из них становились его любовницами, хотя и ненадолго. Но ни в одной из них он не ощущал такого жаркого, пылающего огня.

Помимо своей воли, он обхватил девушку и крепко поцеловал в губы. Оксана не сопротивлялась. Ее горячее, полуобнаженное тело прижалось к нему. Мужчина ощутил, что девушка закинула ногу ему на бедро.

Вихрь сухих листьев обхватил их, закружился вокруг. То, что они делали, было безумием — но таким приятным, что у Скорпиона не хватало сил остановиться. Вокруг стало совершенно темно. Алое солнце больше не озаряло завывающий лес, и лишь темнело на черном небосклоне, не давая испуганной земле даже тонкого луча света.

Оксана целовалась страстно, бешено, словно само олицетворение желания. Скорпион чувствовал, что все ее тело содрогается от нетерпения. Он ласкал ее плечи, крепкие, безупречной формы ягодицы — а где-то внутри, на самом дне его сознания, дергался и извивался крик: «Брось все это, беги со всех ног, пока не поздно».

Тугой язык Оксаны выстрелил ему в рот, словно гарпун, пронзающий тушу кита. Голос разума смолк, раздавленный страстным желанием.

И в это мгновение погасло алое солнце.

Девушка отстранилась от него и поправила волосы. Она тяжело дышала, и не собиралась скрывать довольной улыбки.

— Вижу, ты долго тренировался, — проворковала полудница. — Сколько сердец разбил, прежде чем научился так целоваться?

— Меня таким сделали, — ответил Скорпион. — Я — продукт генной инженерии.

Красной волной, тяжелой, в мозг бросилось негодование, как он мог потерять над собой контроль? Позволить какой-то девчонке вскружить себе голову? И все из-за одного поцелуя.

Скорпион часто слышал истории о тех, кто был готов рисковать всем ради прекрасных глаз и пары длинных ножек. Обычно эти рассказы заканчивались печально. Впрочем, почти все они были выдуманы — любовь к деньгам и власти движет людьми гораздо сильнее и чаще, чем секс.

Теперь за сарказмом он пытался скрыть собственное смущение.

— А мы покраснели, — сообщила девушка. — Не думала, что ты у нас такой скромный. Ладно. Ты только что попробовал пряник. Теперь получишь и кнут.

Оксана стояла совсем близко от него. Он чувствовал запах ее прекрасного тела, ее горячее дыхание. Девушка провела ладонью по его щеке и с силой ударила коленом в пах.

Воздух вылетел из легких Скорпиона. Его били в это место и раньше — к этому надо быть готовым, если родился мужчиной и любишь попадать в неприятности. Но никогда раньше он не испытывал такой сильной, такой чудовищной боли.

Он обхватил руками свое мужское достоинство, медленно осел на колени. Оксана небрежным жестом отбросила назад прическу, подошла к нему. Его голова оказалась зажата между ее горячих бедер. Девушка схватила его за волосы и резко дернула назад.

— Правило первое, — произнесла она. — Делай то, что я говорю.

Он ударил ее кулаком, прямо в солнечное сплетение. Девушка охнула и обвалилась назад, скользнув по его спине. Скорпион медленно поднялся. Его все еще шатало, а боль в паху была такой сильной, что он начал всерьез сомневаться — осталось ли там хоть что-нибудь в целости.

Мужчина сам не заметил, как начал блевать в траву.

Полудница лежала на земле, раскинув ноги. Ее глаза были расширены.

— Ты меня ударил, — прошептала она.

Скорпион наклонился, и чуть не упал. Поднял с земли пистолет, выпавший во время поцелуя. Направил в грудь полудницы и трижды спустил курок. Пули пробили тело Оксаны насквозь, и глубоко вошли в землю.

— Урок второй, — глухо прошептал он. — Лежачего убивать проще. Так меньше сопротивляются.

Он вытер со лба пот и тяжело опустился на толстый корень — тот самый, на котором впервые увидел полудницу. Скорпион был не из тех, кто забивает голову вопросами наподобие «Что вокруг происходит».

Существовала более важная проблема — как теперь поступить.

Перед ним лежали три трупа, где-то далеко ждала машина. Когда те, кто в ней сидят, начнут волноваться — а это уже произошло, черт возьми — то придут сюда.

Надо спрятаться. Но замаскировать тела он уже не успеет. Проклятье. Остается одно — пройти немного вперед и перехватить боевиков прежде, чем они увидят мертвецов.

Так он и поступит.

— Это было больно.

Оксана медленно поднималась, в ее голубых глазах сверкали молнии. Ее полупрозрачная рубашка была растерзана в трех местах, но на прекрасном теле не оставалось ни единого следа от пули.

— Ты не можешь меня убить, — произнесла полудница. — По крайней мере, этим оружием. Я не самая могущественная, но все-таки богиня.

— Зато тебе было больно, — злорадно ответил Скорпион.

В лесу стало тихо — ветер смолк, но безмолвие казалось еще более пугающим. Мужчина поднялся и не спеша перезарядил пистолет.

Солнце погасло, небо превратилось в черную, лишенную звезд бездну, а девушка, в которую он всадил три пули, стояла перед ним без единой царапины. Ладно. По этим правилам тоже можно играть.

— Не приближайся, — предупредил он.

— Пули мне не страшны, не забыл? — в голосе полудницы прозвучала насмешка.

— Я помню, — ответил он. — Как ты отрубилась на пару минут. Где-то неподалеку, на станции, валяется хорошая сабелька. Если отсечь тебе голову — она тоже прирастет? Можно проверить.

— Нет, — заволновалась девушка. — Голову не надо.

— Вот видишь.

Он снова опустился на корень, не отводя от нее дула пистолета.

— А теперь рассказывай все, полудница. Кстати. Вовсе ты не богиня, а всего лишь дух. Мелкая нечисть, вроде лешего или русалки. Если соберешься хвастаться в следующий раз — найди парня, который читать не умеет.

Оксана опустилась на землю, глядя на него снизу вверх. Она знала, что так ее высокие груди выглядят еще эффектнее, и явно этим наслаждалась.

— Прости, что дала тебе по яйцам, — сообщила она. — У меня не было выбора. Тебе требовался болевой шок, чтобы выдержать путешествие.

— Мы куда-то идем? — осведомился он.

Его тело больше не сотрясали судороги, но и желания целоваться с незнакомкой тоже пока что не возвращалось.

— Нет, конечно, — ответила Оксана. — Я же звала тебя, когда было можно. Ты упирался. Пришлось тебе помочь.

— Умного судьба ведет, глупого тащит, — кивнул Скорпион. — Отвечай — куда хочешь меня отвести. Иначе, будь ты хоть полудница, хоть ведьма — всажу всю обойму, а пока будешь приходить в себя — принесу клинок и отрублю голову.

Он задумался.

— Кстати, раз ты уж дух природы. Напомни, как выглядит осина. Надо будет еще и кол тебе в сердце вбить. Для верности.

— Я тебе не вампир, — огрызнулась девушка. — А еще начитанного из себя строишь. Мы с тобой никуда больше не пойдем. Пришли уже.

— В обойме восемь патронов, — предупредил Скорпион. — И ты, кажется, говорила, что это больно. Понравилось? Хочешь еще?

— Мы путешествовали не в пространстве, — ответила полудница. — Вернее, не только. Сейчас шестнадцатый век. Советую поберечь патроны — вряд ли ты сможешь купить здесь новые.

* * *

Девушка уверенно продвигалась вперед, сквозь невысокий подлесок. Хотя красавица была наполовину обнажена, тугие ветви кустарников и колючая трава, по всей видимости, не причиняли ей никакого вреда.

Скорпион не мог разглядеть ни тропы, ни даже едва заметной стежки. То ли нимфа прекрасно знала эти места — или ее вело чутье, неведомое обычному человеку.

Она не оборачивалась, чтобы проверить, следует ли за ней ее спутник. Оксана не сомневалась, что мужчина не отстанет от нее ни на шаг.

Такая самоуверенность приводила Скорпиона в бешенство — но еще больше его злило то, что он и правда покорно шел за полудницей, как собачка на привязи.

— Я проходил здесь совсем недавно, — произнес он. — Но ничего не узнаю. Нет дороги. Рельсы, железнодорожная станция — все исчезло.

Девушка усмехнулась. Он не мог этого видеть, так как шел позади — но почувствовал.

— Я же тебе сказала, что мы уже не в твоем времени, — сказала Оксана. — Это шестнадцатый век. Поездов еще не придумали.

Скорпион споткнулся, и с большим трудом смог удержаться на ногах. Он был городским человеком, и не привык к прогулкам в лесу.

— Ты должна мне все объяснить, — сказал он.

— Как хочешь. Если сможешь одновременно идти и разговаривать. Пока это у тебя получается плохо.

Скорпион поскользнулся снова. На этот раз ему пришлось ухватиться за девушку, чтобы не упасть.

— Понравилось прикасаться ко мне? — спросила она. — Скажи, когда ты получил больше удовольствия — в первый раз или во второй?

— Заткнись. Лучше выбирай дорогу получше.

— Прости, паучок, здесь вообще нет тропинок.

Девушка задумалась.

— Не могу же я называть тебя Скорпионом. В наше время это звучит отвратно.

Ее алый язычок облизал чувственные губы. Она словно пробовала на вкус новое слово.

— Буду звать тебя Хорсом, — наконец сказала она. — Хорошее имя, и вполне тебе подойдет.

— Хорс был лошадью, — недовольно ответил ее спутник. — Божественным, но все же конем.

Девушка хохотнула.

— Опять обиделся. Слишком ты нежный для парня, который привык убивать ради денег. И потом — каждый мужчина мечтает быть жеребцом — разве нет? Из тебя и так получился славный, послушный пони. Пока, конечно, ты мне не врезал.

— Надо было голову тебе отрубить, — проворчал Скорпион, хотя уже больше так не думал. — Ты действительно дух полей?

Девушка шла быстро, но при этом совершенно не сбивала дыхание. Она говорила ровно и уверенно, словно сидела в удобном кресле, а не пробиралась через густой кустарник.

— Ты сам мог в этом убедиться, когда пытался меня убить. Видишь ли, Хорс, мне понадобился помощник — умный, смелый, на которого можно положиться.

Скорпион улыбнулся. Девушка пожала плечами.

— К сожалению, никого похожего поблизости не было. Оставались одни отбросы. Пришлось брать тебя. Осторожно, здесь лужица.

Нимфа сказала это на пару секунд позже, чем следовало.

Скорпион покачнулся, и упал в стоячую воду. Специально ведь так подгадала, подумал он. Ничего, она у меня еще получит.

— Я же предупреждала.

Девушка остановилась и, сложив руки на груди, стала наблюдать, как он поднимается. Все это ее явно забавляло.

— Не беспокойся о своей одежде, — сказала Оксана, когда они продолжили путь. — Все равно ее придется менять. В это время не носят таких костюмов, так что прости.

Одежда Скорпиона успела превратиться в то, что явно не подошло бы ни для какой эпохи. Из дорогих туфель вытекала вода.

— Зачем я тебе понадобился? — спросил он.

— Для начала, ты не задаешь ненужных вопросов. Другой человек на твоем месте давно растерял бы последние шарики из головы. А ты думаешь только о том, как бы выжить, набить карман и оттрахать меня под ближайшим кустиком.

Сам не зная, отчего, но Скорпион вдруг вспомнил слова, сказанные одним из бандитов. «Человек, который нигде не пропадет», — отозвался он о своем патроне.

Сравнение со старым преступником показалось Скорпиону очень обидным и несправедливым. В конце концов, он никогда не убивал людей — если те его не вынуждали, и не предавал товарищей — поскольку не имел их.

«Не иначе нарочно сказала, чтобы уязвить», — с горечью подумал Скорпион. — «Нет, надо было все же голову ей снести, пока клинок поблизости был. Да еще и конем назвала».

— Только верховные боги могут путешествовать во времени, — продолжала Оксана. — Такие, как Сварог или Перун. Но даже им это запрещено. Изменять ход истории нельзя, как бы ни хотелось.

Она хмыкнула.

— По крайней мере, так говорят. Я не пробовала.

Скорпион-Хорс намеревался спросить, что же тогда красавица перетащила его на пять веков назад — но не стал, знал, что ответ ему вряд ли сильно понравится.

— Запрет нарушили не боги, а люди, — продолжала Оксана. — Могущественные колдуны, живущие на другой стороне земли. В их край пришли опасные враги, и бедняжки надеялись, будто воины из будущего смогут спасти их.

— Не получится? — осведомился Хорс.

— Уверена, что нет. Несмотря на всю свою власть, они ошиблись. Перенесли в свое время не солдат, а простых любителей. К тому же местом ошиблись, верст где-то на миллион. Думаю, бедняжечкам уже режут глотки, а они все спрашивают себя — где обещанная подмога.

— Какая ты кровожадная, — бросил Скорпион.

— Я нимфа, а для нас человеческая жизнь не имеет никакой ценности. Кстати, запомни это на будущее. Все твои друзья, с которыми ты повстречался на станции — участники фестиваля — сейчас застряли в непролазных лесах.

— Как хорошо, что нам повезло больше, — съязвил Хорс.

— Ты не прав, и скоро в этом убедишься. Временная воронка, которую создали маги, оказалась слишком большой. Тебя бы все равно туда засосало — с моей помощью или без.

— Зато я не получил бы по шарам.

— Не плачь, красавчик. Мой поцелуй этого стоил.

Скорпион вряд ли мог с этим согласиться — он еще помнил тот сокрушительный удар, который девушка обрушила на его гениталии. Но именно поэтому спорить с ней не стал.

Черт, черт, черт — как же выглядит осина? А, ладно, любой деревянный кол сгодится. Выбраться бы только из этой чащи.

— И вот я подумала — раз ты все равно окажешься здесь, к чему тебе толкаться с ратниками в маскарадных костюмах. Вы бы друг другу не понравились, можешь мне поверить. Так что я тебе оказала услугу, раз повела другой дорогой.

Хорс пробормотал нечто о медведях, но развивать тему не стал. Он не собирался ссориться с лесной амазонкой — до тех пор, пока не найдет на нее хорошей управы.

А если побрызгать на нечисть святой водой? Христианство давно на Руси приняли, значит, церковь должна с языческими духами бороться. Может, и простого распятия против нее хватит.

Сочиняя в голове коварные планы, Скорпион в глубине души прекрасно понимал, что никогда их не осуществит. Авантюрист по натуре, он получал огромное удовольствие от всего, что происходило вокруг — и какое значение имели порванный костюм и загубленные туфли.

Оксана остановилась внезапно — но Хорс уже успел приспособиться к ее выходкам, и потому не врезался ей в спину.

— Мы уже почти пришли, — сказала она. — Теперь слушай. Ты нужен мне для одного небольшого дела. Очень простого, как раз по твоей части. Придется лгать, красть, может быть, кого-то убить. Справишься?

Скорпион проигнорировал вопрос.

Девушка посерьезнела.

— Запомни. Вернуть тебя в твое время я не могу. Это не мое колдовство, я только воспользовалась им, как попутным ветром. Если захочешь — будешь жить среди людей. Ворам и мошенникам всегда найдется работа.

— А если мне не понравится?

— Твои проблемы, красавчик. Могу познакомить тебя со своими — лешими и русалками. От хвостатых девиц держись подальше, если не хочешь превратиться в утопленника. Может, в этой компании ты больше придешься ко двору.

Она сняла с пальца золотое кольцо и протянула ему.

— Жениться не собираюсь, — быстро возразил Скорпион.

— Не будь кретином. Это шестнадцатый век. Думаешь, язык с тех пор совершенно не изменился? Тебя никто не поймет, еще шпионом половецким сочтут.

Она взяла его руку и насильно надела перстень.

— Теперь сможешь понимать всех, с кем разговариваешь. Даже если никогда не знал их языка. Как, по-твоему, я с тобой все время общалась? Таких колец у меня было два. Одно мне, другое для тебя.

Оксана провела ладонями по крутым бедрам — вспоминала, что надо еще объяснить.

— Кольцо волшебное. Это ты уже понял. На пальце его не видно. Скоро даже чувствовать перестанешь. Потерять или украсть нельзя. Теперь одежда.

Она задумалась.

— Хочешь быть боярином или холопом? — деловито осведомилась нимфа. — Нет, лучше сделаю тебя купцом. Из далекого города. Здесь тебе многое будет в новинку, а с чужака взятки гладки. Сотворю тебе одежду и лошадь, когда окажемся на дороге.

— Оплата? — спросил Скорпион.

— Ну ты и наглец, — вздохнула Оксана. — Я спасла тебя от ужасной участи. Братался бы теперь с историками-дилетантами. Могу сотворить тебе мешок золота или драгоценных камней. Но предупреждаю сразу — через пару часов они превратятся в лед и растают.

— Хорошее вложение денег, — согласился Хорс. — Что еще в меню?

— Не знаю, — огрызнулась нимфа. — Кто ж мог подумать, что ты такой жадный окажешься. Я тебя с такой страстью поцеловала. Думала, моим рабом навеки после этого станешь. Нет — деньги ему подавай.

— Купцу без денег нельзя, — возразил Хорс.

— Ладно. Сведу тебя с нужными людьми и лешими. Хорошие связи стоят дороже, чем любая монета. Могу еще раз поцеловать, если хочешь.

— Нет, — поспешно отвечал Скорпион. — Не раньше, чем куплю себе латные подштанники.

* * *

Хорс не имел ни малейшего понятия, как долго им еще идти до дороги, и если ли таковая вообще. Внезапно Оксана остановилась и настороженно прислушалась.

— У тебя есть оружие? — спросила она.

— Да, — огрызнулся новоявленный купец. — Обойма на восемь патронов. Но их, наверное, я оставлю для себя. А что, здесь бродят бешеные медведи?

— Звери тебя не тронут, — девушка огляделась. — Знают, что ты у меня на службе. Я полевая нимфа, но в лесу меня тоже уважают. Дело не в хищниках — а в тех, кто страшнее их. За мной.

Оксана сделала несколько решительных шагов, но внезапно остановилась. Зеленый подлесок начал шевелиться. Одна за другой из ветвей кустарника поднимались уродливые бурые существа.

Длинные морды напоминали волчьи, короткий мех лоснился от жира. Твари стояли на задних лапах, сгорбившись и оскалясь. Вся их голова, казалось, состояла из одной вытянутой пасти. Мозгу вряд ли хватило бы места в черепе. Под маленькими, злобно прижатыми ушами горели наполненные ненавистью глаза.

— Корочуны, — пробормотала девушка. — Злые духи.

— Держу пари, эти парни уважения к тебе не испытывают, — заметил Хорс.

На всякий случай, он стал поближе к высокому дереву — вдруг придется прятаться.

— Полевая нимфа, — прохрипел один из корочунов. — Жалкое отродье. Как ты смела нарушить Великий Запрет? Почему отправилась в будущее? Зачем притащила с собой это чучело гороховое?

Скорпиону он не понравился.

Девушка гордо откинула назад волосы.

— Не хватало мне еще перед вами отчитываться, мишки недоделанные, — сказала она. — Сами, небось, локти себе кусаете, что не успели ко мне присоединиться.

Она хлопнула в ладони.

— Ах, я забыла. Лапы у вас такие грязные, что только укусишь — сразу отравишься.

Корочун распахнул зубастую пасть. У него было два языка. Одним он облизнул верхнюю половину пасти, второй — нижнюю.

— Давно я не ел свежей человечинки, — сказал он. — И с нимфочками уже пару дней как не развлекались. А что, братцы? Устроим здесь небольшую пирушку.

Громкое хрипение вырвалось из пастей чудовищ. Они явно поддерживали идею своего предводителя.

— Их можно убить из пистолета? — негромко спросил Хорс.

— Нет, если пули не заговоренные. А такие вряд ли у тебя есть.

Первый корочун в предвкушении потер лапы. С них тут же посыпались крупные куски грязи.

— С чего начнем, братцы? — спросил он. — Человека съедим, или с девкой побалуемся?

— Ну хорошо, — сказал Хорс.

Он вынул из наплечной кобуры пистолет и спустил курок. Первый корочун отлетел далеко в кусты. Товарищи монстра испуганно взглянули на человека, потом перевели глаза на своего предводителя.

Скорпион расставил ноги и выстрелил еще семь раз, без перерыва. Бурые твари падали, одна за другой. Толстые ветви кустов ломались под их тяжестью, глухо булькала стоячая вода между древесных корней.

— Баран кастрированный, — выкрикнула Оксана. — Надо было пули беречь.

Хорс не слушал ее. Только теперь, за широкими стволами деревьев, он увидел вдалеке дорогу. К ней и устремился новоявленный купец, не обращая внимания на колючие ветки и скользкие древесные корни.

— Кретин несчастный, — пробормотала нимфа.

Однако более яркого плана, чем бегство, придумать она тоже не смогла, и потому устремилась вслед за Скорпионом.

Хорс вылетел на дорогу, как пробка из бутылки. Он остановился, сложившись пополам и уперев ладони в колени. Дыхание вырывалось из его груди, в глазах прыгали красные круги. Надо будет заняться тренировками, подумал он. Если не съедят.

Оксана выпрыгнула на проселок рядом с ним, и в бешенстве уставилась на человека.

— У тебя вместо мозгов каша или болотная тина? — спросила она. — Корочуны сейчас встанут и погонятся за нами. Думаешь, сейчас мимо проедет машина и подберет нас? Собери мысли в кучку, герой — ты не у себя дома. Здесь все по-другому. Ты должен слушаться меня, как пес хозяйку, а не строить из себя черт знает кого.

Скорпион осмотрел бесполезный теперь пистолет и выбросил его в кусты.

— Люди везде одинаковы, — спокойно произнес он.

Привычная уверенность в себе уже вернулась к нему.

— И всегда… К слову. А почему ты ничего не захватила с собой? Знала же, что встретим этих милых зверюшек. Сабельку бы, что ли, взяла.

Нимфа зашипела.

— Ты и так в меня три пули всадил. Помнишь? И это в безоружную-то девушку. Будь у меня клинок — точно бы мне голову снес.

Она обернулась в сторону леса. Шума шагов слышно не было. По всей видимости, корочуны пытались сообразить, что же с ними произошло. Однако это вряд ли займет их надолго.

— Тише, — прошептал Хорс.

Невдалеке послышался стук копыт. Всадник приближался неторопливо — так ездят люди, не привыкшие никуда спешить.

— Чем тебе не машина? — усмехнулся Скорпион.

Оглядев себя, он понял, что его серый костюм, шитый на заказ, теперь не согласится надеть даже корочун.

— Одежда, — напомнил Хорс.

Оксана встряхнула головой. Нимфа развела руками, потом соединила ладони. Скорпион почувствовал, что порванная, пропитанная водой тройка исчезла. Теперь на нем красовалось новое одеяние — красивое, прочное и не стеснявшее движений.

— С оружием так можешь? — спросил он, оглядывая себя.

— Нет, — недовольно буркнула нимфа.

Ей явно не нравилось признаваться в том, что она чего-то не умеет. За деревьями раздался шум. Путешественники услышали злобное, приглушенное рычание. Вскоре его сменили гневные выкрики.

Всадник выехал навстречу. Одежда выдавала в нем боярина. Он носил светло-рыжую бороду, но росла та плохо, и придавала владельцу слегка комический вид. Увидев девушку, незнакомец осадил коня. Его масляные глазки впились в полуобнаженную красавицу.

Скорпион подошел к нему и легко, одним движением сбросил с лошади.

— Чур, чур меня! — закричал боярин. — Что за наваждение? Лесная девица…

Хорс врезал ему носком сапога в лицо, и это немного утихомирило незнакомца. Наклонившись над ним, Скорпион вынул из его ножен саблю и несколько раз взмахнул ею в воздухе.

— Эта подойдет? — спросил он у нимфы.

— Разбойники! — воскликнул человек. — Я удельный князь Воротынский. Как смеете так обращаться со мной, жалкие смерды?

Оксана хмыкнула.

— Здесь нужен заговоренный меч, — сказала она. — Я приготовила один, для тебя, только мы еще до него дойти не успели. Плохо.

— Поставьте меня на ноги, — потребовал боярин.

Хорс врезал ему еще раз.

Шум нарастал, как океанская волна. Ветви деревьев раздвинулись, и первый корочун выбрался на дорогу.

Глава 3

Игорь выглянул из машины, но ничего, кроме двух скучающих охранников и пустой дороги, не увидел. «Совсем старый плохой стал, — с досадой подумал он. — Делов-то Скорпиону башку открутить. Ишь наглый какой стал, блин, никому нельзя верить».

Папаша определил Игоря в престижный колледж, но даже большие деньги не помогли ему там удержаться.

Пришлось доучиваться дома, всем прочим сказали, что слабым легким был вреден лондонский туман. Старик пытался было объяснять что-то о ностальгии и тоске по родине, но вовремя опомнился.

В любом случае, у Игоря был диплом, крохотный умишко и злобный мелочный характер.

Больше всего в создавшейся ситуации он боялся, что подручные неправильно поймут ситуацию. Начнут языки чесать, да пересказывать, что при малейшем затруднении он побежал к папочке за помощью. Да так оно и было, но кто же в таком захочет сознаться.

— Нужно что-нибудь, — заглянул в салон автомобиля старший из телохранителей по кличке Клык.

Он старался держаться с достоинством, но с видом человека, который знает свое место и на что-то сверх положенного по рангу не претендует. Показать можно что угодно, но что в душе таилось — это тайна за семью печатями.

Видно, только Клык обрадовался решению Старика уйти на покой, кувыркаться с девками на золотых горячих пляжах.

Давно было дело, когда сгоряча босс заехал молодому тогда еще своему подручному пистолетом по физиономии и выбил один клык. С той поры собственно и забыли его имя. С легкой руки Старика стали называть Клык да Клык.

Но он ничего не забыл и все помнил. Вот с Игорем было просто. Молодой еще, да и просто дубиноголовый. Всего боится, по сторонам оглядывается. Правильно его называют «плевок судьбы». Но такой он и нужен. Подойти к нему следует правильно, с верной стороны. Взять крепко в руки, да и вертеть в своих интересах. Одно мешает. Чуть что, папанька все бросает и мчится на подмогу. Придет минута, он не добежит. Вот что греет душу и радует. А тогда все дело можно себе к рукам и прибрать.

Кто знает, возможно, Скорпион уже в мешок старца запихивает, пока они тут ждут-пождут.

Длинные волосы Клык завязывал в конский хвост, что вызывало постоянные насмешки со стороны его молодого напарника.

Никита, широко расставив ноги и сложив могучие руки на груди, стоял немного раскачиваясь из стороны в сторону, что, как ему казалось, придавало ему большую значимость.

Парень брил голову налысо и в любое время дня и позднего вечера носил затемненные очки. Считал себя крутым, и хотя часто жевал жвачку, изо рта у него постоянно воняло. То ли что с желудком не в порядке, то ли давно пора пришла идти к дантисту.

Старика, бывшего босса, Никита откровенно боялся, его сына считал плевком судьбы, а своего старшего напарника именовал про себя не иначе, как свалочными отбросами.

Далеко вперед не заглядывал. Шел вперед, служил, пока платили, свою работу считал не лучше, но и не хуже, чем у других.

Несколько раз брал тайком хозяйский кадиллак и хвастал им перед знакомыми девчонками. Потом вошел во вкус. Стал даже ездить по своим делам, пока не попался Клыку на глаза. Был бит, но молодой босс так ничего и не узнал.

Кому Никита откровенно завидовал — так это Скорпиону, во мужик, никого не боится, всех уроет — не поморщится. Ждать надоело, и Никита рассеянно смотрел по сторонам.

Между тем Игорь не знал, на что решиться. Папаша давно должен был прийти, не мог же он спасовать перед Скорпионом.

А что, если наемный убийца давно порешил старика? Кто знает, как поведут себя телохранители.

Из всех отцовских поучений сыночек крепко запомнил одно — «не верь никому». Послать одного на разведку было опасно. Какой-то древний говорил: разделяй и властвуй. Нельзя было силы дробить. Чем черт не шутит, вдруг Скорпион только и ждет, чтобы разделаться с ними поодиночке.

— Ну, умники, — выйдя из машины, обратился к охранникам Игорь. — Какие у кого есть соображения?

Никита замешкался с ответом, он не мог сообразить, как кого называть. Старик был раньше боссом, к нему так и обращались. Потом боссом стал сын. Как тут выйти из положения? Нельзя, прямо слово, сказать, старый босс попал в беду. Вам, молодой босс, нужно идти его выручать. Или драпать отсюда, покуда не пришел Скорпион.

Пока Никита прикидывал и разбирал боссов, Клык вылез вперед, перехватив инициативу в свои руки.

— Идти надо, Игорь, там что-то случилось. Отцу помощь нужна.

По праву старшего по возрасту, учитывая, что знал нового босса с пеленок, Клык имел право обращаться к нему по имени.

Скорчив страшную рожу, которая должна была означать нечеловеческие интеллектуальные усилия, Игорь кряхтя вылез из машины.

— Надо идти, — сказал он, — на месте разберемся, как и что.

Был новый босс мал ростом, как и папаша, худ и чем-то похож на всполошенную птицу, которую только что согнали с гнезда.

Носил всегда туфли на высокой легкой платформе и черный плащ. Имея довольно слабое телосложение, Игорь всегда поражал той скоростью, которую мог развить при ходьбе.

Злые языки поговаривали, что эту привычку он заимел еще в школе, когда спасался от других, более сильных одноклассников под крыло папиных телохранителей. И это было правдой, отчасти.

Вслед за ним, не отставая, но сохраняя нужную дистанцию, следовал Клык. В конце плелся Никита. Ходить он не любил, тем более в темноте, по неровной дороге. Еще и очки мешали, и так ничего не видно, а в черных очках совсем как слепой. А снять не позволяло самолюбие.

Спотыкаясь на кочках, молодой охранник злобно думал, глядя, как его спутники бодрой рысью преодолевают препятствия: «Побежали, на башке ушанка, в руке берданка, в заднице фитиль». Такое сравнение на несколько минут развеселило Никиту, но ненадолго. Острая ветка больно хлестнула по лицу, сбила очки, которые упали то ли в лужу, то ли в коровью лепешку. В любом случае это было нечто мокрое, глубокое и страшно вонючее.

Перед парнем возникла дилемма, остаться без очков или остаться одному на пустынной дороге. Он выбрал первое и решив про себя, что кто-то за это должен ответить, бодро потрусил за спутниками.

Никита шел низко опустив голову, стараясь не споткнуться и не грохнуться во весь рост оземь.

Именно это и послужило причиной того, что он не увидел своих остановившихся спутников. Парень налетел на Клыка и замер, уставившись в ту же сторону, куда глядели не без опаски Игорь и старший охранник.

А посмотреть было на что. Впереди темный куст вдруг стал увеличиваться в размерах, приобретая форму невиданного чудовища. Оно росло и росло, пока не превратилось в черную тучу. Она закрыла собой дорогу, луну и звезды, скрылось само небо. В середине страшного облака появился маленький огонек. Чудовище вдруг разорвалось на тысячи крохотных молний, путники очутились в середине горящего круга. Одна молния превратилась в толстомордую тетку, которая кокетливо причесалась пятерней, старательно маскируя густыми давно немытыми и нечесаными волосами черные рожки.

«Вот и опаньки», — мужским басом сказала она, порылась в кармане засаленного передника и достала оттуда метлу, которая тут же выросла в ее руках.

— Привет, госпожа метла, — сказала бабища.

— Привет, старая дура, — ответила метла.

— Дура ты и все твои родственники, — тут же парировала тетка. — Поскакали что ли? Или языки будем до утра чесать?

— Поскакали, коли хочь, — флегматично ответила метла.

Ведьма уселась на метлу, но та не тронулась с места.

— Ну, — угрожающе протянула ведьма.

— Не нукай, не запрягла, сама знаешь, я такая, где на меня сядешь, там и слезешь. Слова главные не сказала, опять, пустоголовая, забыла, что ли.

— А верно. Давай, — тетка, опустила голову и тоненьким голоском проговорила: — Браво, браво, я альфа один, разрешите взлет?

— Разрешаю, — каким-то совсем уж козлиным тенорком ответила метла и пустилась с места в карьер.

В это же время из огненного кольца появились семь воронов. Они громко каркали, а один даже нагадил Никите на темечко. Парня от страха буквально парализовало. Он даже не обратил внимания, что птичий помет растекается у него по лицу.

Вороны полетели за ведьмой. Та развернула метлу и устремилась к птицам.

— Ох, напугала до ужаса, — рявкнул вороний вожак и вылетел за пределы огненного круга.

— Опять не успела, — заорала метла. — Я вновь осталась без ужина. Да пропади оно все пропадом.

Метла неожиданно набрала высоту, а потом спикировала на землю. Ведьму сбросило и она разлетелась на тысячи кусочков. Кровь, мозги и кровавое мясо обрушились на землю у ног обезумевших от страха путников.

— Мясо, мясо, — закаркали вороны, вынырнув неожиданно из-за огненной стены. — Можно вдоволь наесться мяса.

— Господа, господа, — степенно призвал к порядку вожак. — Соблюдайте порядок, рассаживайтесь по старшинству. Главное, не нагадьте в еду, мы же все-таки не глупые вороны. А вороны.

Никто из черных собратьев не стал уточнять, в чем разница между воронами и воронами. Они уже слетелись к разбросанным кровавым ошметкам и принялись клевать ведьмино мясо.

Вороны с шумом громко чавкали, клювы были покрыты мелкими капельками крови. Двое из них одновременно спикировали на голову, которая бессмысленно таращила на них открытые глаза.

Все трое путников могли поклясться, что голова ведьмы треснула и разбилась. Теперь же она была целехонька и ругалась, как пьяный портовый грузчик.

Не обращая внимания на пронзительные вопли, вороны принялись клевать ее острыми клювами, норовясь выклевать глаза.

— Кыш, кыш, поскребыши гнилозубые, — налетела на воронье метла. — Ишь, чуть хозяйку мою не сожрали, зверье.

Она ловко смела все, что осталось после пиршества ворон, и ударив вожака в левый глаз, важно улетела, бережно держа ведьмины остатки и голову в узелке.

— Теперь можно покататься-поваляться, ведьминого мяса поевши, — скомандовал самый молодой из стаи.

Он принялся кататься по земле. Его примеру последовали остальные.

— Время пришло, — сказал вожак.

Вороны стали в кружок и завертелись, поднимая густые облака пыли, которые скрыли их почти полностью.

Когда пыль осела, удивленные зрители увидели большой стол, за которым сидят в глубоком молчании странные люди, одетые в старинные одежды, они внимательно глядели друг на друга. Было их числом равным вороньей стае.

Да и больше они походили на сидящих за трапезой мертвецов, белые без кровинки лица, пустые мертвые глаза.

Посередине стола стояла огромная серебряная супница, плотно накрытая крышкой. Она стала потихоньку открываться и появилась голова крупного, страдающего ожирением черного кота. Он вылез из супницы, потянулся, выгнув спину, и громко замяукал.

Казалось, что это был сигнал, которого ждали сидящие за столом. Они как-то оживились, разом заговорили.

Одни из них, видно самый старый по возрасту, с большим кривым носом, постучал по столу и призвал к тишине.

— Давайте послушаем, что скажет боярин… — он невнятно произнес какую-то фамилию, но все тут же повернули голову в сторону высокого молодого еще мужчины. Многие сочли бы его красавцем, если бы не детски пухлые розовые щеки, которые могли свидетельствовать как о хорошем здоровье, так и о близком знакомстве с горячительными напитками.

— Что я могу сказать, бояре, — оратор, как бы в недоумении склонил голову, показывая всем своим видом, что сказать-то ему есть что, только вот нужно хорошенько попросить его, чтобы он поделился своей мудростью и знанием с остальными.

— Не тяните, — поторопил его сидящий справа боярин. Правый глаз его немного косил, а неприятная на вид бородавка как бы налилась кровью и угрожающе заколыхалась.

— Теперь будут думу думать, это надолго. Пойду-ка я сосну, — оскалил зубы черный кот и быстро залез в супницу, плотно прикрыв за собой крышку.

Из супницы повалил густой белый туман, который скрыл и стол, и кота, и странную компанию.

Внезапно круг разорвался, а потом и вовсе исчез. Появилось ясное небо, яркие звезды и круглая луна. Из земли стала расти лестница, она доросла до маленького облачка, оттуда вылез неприятный на вид злобный карлик. Он быстро спустился вниз, оскалил зубы. Двигался он как-то странно, криво, боком. Он тянул правую крошечную ножку, а левая его ручка была согнута под неестественным углом.

Увидев непрошенных визитеров, весь карлик скукожился, скривился и противно захныкал: «Пожалейте, сироту убогую, с сухой ножкой и сухой ручкой…». Видно, малыш собирался продолжить перечень своих уродств, но его перебил свисающий из облака черный кот. «Тебя бы и пожалели, одно мешает — мокрая попка». Котяра скабрезно усмехнулся и в один миг исчез.

Карлик, шипя от злобы, позабыв о сухорукости и сухоногости, вмиг влез по лестнице. Злобное выражение непропорционально огромного лица говорило, что он задумал нечто очень недоброе в отношении черного кота.

— Это что такое было, народ, в натуре, — трясясь от страха, спросил заикаясь Никита.

— Галлюциноген, Васька-Краб решил на нас испытать новую наркоту, — со знанием дела ответил Клык. — Плохо дело. Он, видать, на сторону Скорпиона метанулся. Пошли скорее. Беда с папашей произошла.

— Нет, это не порошок, это омуль, я в кино видел, — возбужденно затараторил Никита. — Омуль, омуль, проклятие звездного неба.

— Не омуль, а омен, — машинально поправил Игорь. — Может ты и прав, это знак небес, случится что-то, только вот с кем и когда…

Тропа неожиданно закончилась, на чистом и ровном месте они увидели две фигуры — мужчины и женщины.

— Нашли место и время для поцелуйчиков, — раздраженно пробурчал Игорь.

— Лопни мои глаза, — заревел как раненый буйвол Никита, — да это же Скорпион с девкой милуется. А она-то странная какая-то. Нет, господа хорошие, наши девушки так не одеваются.

— Что ж это такое происходит? — недоумевал Клык. — Девка-то, действительно, не местная. И чего они тут удумали целоваться. Где же твой папаша, Игорь?

Клык принялся озираться по сторонам, желая прояснить ситуацию. Неужто впрямь старик окочурился и освободил ему, Клыку место?

— Пойду щас с этим гадом разберусь, — угрожающе произнес Никита.

Он обрадовался, что закончилась эта чертовщина и началась настоящая честная работа. Все было четко и ясно. Он, Никита, его работа пойти и покончить со Скорпионом-предателем и его девкой. Правда, ее можно оставить, а потом убить. Если хорошенькая. Ну, коли уродина, покончить с ней сразу. Только вот Скорпион не будет с дурнушкой целоваться, значит, оставить.

Сложные размышления задержали дуболома, но, справившись наконец со сложной проблемой, Никита решительно направился в сторону парочки.

Луна отбрасывала на землю свой загадочный и неверный свет. Скорпион и его девушка как-то странно замерцали и растаяли, будто бы их никогда и не было.

— Ну, нет, — возмущенно завопил костолом. — Это нечестно. Так нельзя работать. Ну где это видано!

— Заткнись, — посоветовал Клык.

— Заткнитесь оба, — цыкнул на обоих босс. — Еще не все кончилось.

— А чего опять случилось? — не унимался Никита.

Клык бесшумно подошел к нему и сильно ударил в живот.

— Босс приказал лягушкой быть, начинай квакать, велел заткнуться, превратись в камень. Понял?

Так как Никита не мог даже вздохнуть, то его молчание было принято как знак согласия.

Что-то было не так. Казалось они очутились в другом мире. Другие звуки, чужие запахи.

— Елки-палки, — охнул Никита, — вы только посмотрите на небо.

Все трое подняли головы и тупо уставились в небо.

Из-за туч выглянуло и спряталось холодное ледяное солнце. По небосводу медленно передвигались семь лун. Впереди самая большая, позади — совсем крошечная. Из облака кряхтя вылезла пожилая ведьма и принялась заметать небо.

Заметив, что луны вылезли к солнцу, она, что-то бормоча себе под нос, смела их в корзину. Потом, подумав немного, отправила туда и солнце.

Стало ярко и светло, как днем. Старая карга, довольная своей работой, села в ступу и распевая неприличные песни, исчезла за горизонтом.

Вновь все исчезло и троица оказалась там же, где стояла.

— Это одурь с вами играет, — раздался приятный мужской голос. — Настоящее представление ждет вас впереди. Идите за мной. Да не бойтесь. Не пристало троим крепким молодцам бояться.

Перед путниками стоял высокого роста старик, одетый бедно, но чистенько. Он бы мог произвести приятное впечатление. Однако этому мешало полное отсутствие лица, на котором каким-то диковинным образом сидели совершенно нелепые в данном случае очки.

— Во, блин, дает, — зашелся в нервическом хохоте Никита. — Человек без лица. Я такое кино по видику смотрел.

— С лицом, без лица, какая разница. С лица, чай, воду не пить. Или как там говорят у людей. Лица хочешь. Ну, ладно, пусть будет лицо.

Гладкая маска стала морщиться, а потом превратилась в прекрасный женский лик. В целом же все смотрелось жутковато. Тем более, что на лице у дамы по-прежнему болтались стариковские очки.

— Кто вы и зачем морочите мне голову? Это что, иллюзии или цирковые фокусы? — смело пропищал Игорь.

— Экие вы ограниченные, — басом ответила женщина. — Хотите, чтоб было все по правде? Помните, я вас предупреждал.

Странное существо исчезло.

— Это по ту сторону фокусов, я знаю…

— По телеку смотрел, — в один голос цыкнули на него Игорь и Клык. — Заткнись.

— Чуть что — заткнись, — обиженно просипел Никита.

Голос у парня сел, то ли от страха, то ли от обиды.

— Ладно, — скомандовал Клык, видя, что Игорь не знает, что делать дальше, — пошли дальше, пока этот псих опять не появился.

— Клык, ты глянь, что с этим парнем происходит, — прошептал Игорь.

Никита остановился и стал надуваться, как резиновая кукла.

Он бессильно мотал головой и пытался что-то сказать, но язык сначала вывалился изо рта, а потом и вовсе упал на дорогу.

Глаза вылезли из орбит и последовали за языком. Череп треснул посередине и все тело парня начало как-то странно выворачиваться наизнанку.

Особо неприятное впечатление производило то, что все органы продолжали работать автономно.

Они становились все больше и больше, пока не лопнули. На том месте, где раньше стоял Никита, а потом его останки, возник клуб черного света, в котором еле видимый пробивался серебряный лучик. Он доходил до середины темноты и исчезал в ней совсем.

Потом все исчезло и перед путниками появился высокий седобородый старик.

— Он для вас все равно был обузой. Пустой человек, да еще и полный злобы. Никого не любил, обратили внимание, что свет у него в конце концов поглотила тьма? Какой снаружи, такой и внутри. Да, кстати, иначе я бы не смог перед вами появиться, чары мои так далеко не могут действовать, подпитка нужна.

От старика шел странный свет, который придавал ему вид утопленника недели две пролежавшего в холодной воде.

В волосах промелькнула и исчезла сороконожка, старик потянулся к голове, поймал насекомое и старательно пережевывая, съел ее.

— Полезная тварь, особенно для колдовства и зубов, — пояснил он. — Пошли.

Колдун шел быстро, Игорь с трудом поспевал за ним.

Клык споткнулся обо что-то и растянулся во весь рост.

Незнакомец тоже стал как-то хромать и пританцовывать.

— Эк, незадача, — недовольно пробурчал он. — Ногу потерял. Встань с нее, болван. Так мы ни на шаг не продвинемся. Неси сюда мою ногу, грязный холоп.

Клык, преодолевая брезгливость, поднял ступню колдуна и, нелепо приседая, понес ее хозяину.

— Плохое у вас тут время, — посетовал чародей. — Нечистое. Потому и ноги теряются, дышать тяжело. Да, вот папаше твоему, отрок, еще хуже пришлось — он голову потерял. Ты вон гляди, меж рельсов лежит.

Даже видавший виды Клык с трудом смотрел на останки своего бывшего босса.

Маленькое тело старика стало еще меньше, что и неудивительно, — без головы человек выглядит еще короче.

Сама голова лежала поодаль, над ней кружился рой навозных мух. Из уголка рта стекала кровь.

— Откуда кровь-то, если отец, как говорится помер, — прошептал Игорь.

— Смерть — это оборотная сторона жизни. Таким образом, все можно еще раз повернуть.

Неожиданно глаза мертвеца открылись и он с силой, неожиданной для почившего в бозе, заорал:

— Что стоите, идиоты? Сгоните этих проклятых тварей, поднимите меня. Сын мой, приди отцу на помощь.

С тихим стоном Игорь упал на землю, лишившись чувств.

Чародей с интересом смотрел на Клыка. Потом наклонился и гадко улыбаясь произнес: «Еще не время».

Охранник не совсем понял, что хотел сказать черный колдун, но подошел к голове и поднял ее. Достал из кармана не очень чистый платок, вытер голову босса и застыл, не зная, что делать дальше.

Увидев мушиный помет, обильно покрывающий лоб Старика, охранник машинально плюнул на него и принялся с силой полировать лицо босса.

— Идиот, — заорала голова. — На кого плюнул, собака? Ну, да ладно, учитывая обстоятельства, прощу на первый раз. Оставлю тебе твои клыки.

Шутка была обидной и глупой, но телохранитель промолчал, ибо это было самым разумным.

Внимание людей отвлек какой-то шум. Издали послышались чьи-то неверные шаги. Спотыкаясь на рельсах, шатаясь и падая, к ним подходило тело Старика. Из продавленной груди выглядывали любопытные насекомые. Домовитые муравьи сновали по шее.

— Вот, что значит поглядеть на себя со стороны, — сказала голова и заперхала кровью, пачкая руки и костюм Клыка. — Ложь меня к шее, счас он оживлять меня будет. У нас уже проведены, так сказать деловые переговоры, достигнут консенсус. Ложь, балбес. Надоело на руках сидеть, я не маленький.

— Делай, как велит хозяин, — приказал колдун.

Он достал из-под широкого плаща черный скипетр, с силой ударил им оземь, закатил глаза и произнес заклятие.

Тело мертвеца окутало густое черное облако, которое рассеялось — и Старик уже весело стучал ногой о землю, пританцовывал и вертел головой.

— А сын, как всегда, меня подвел. Как девка красная в обморок упал. Рано я передал ему свое дело. Потому-то такие поганцы, как Скорпион, верх взяли. Ну, ничего, я вовремя подоспел.

Чародей как-то странновато завис в воздухе и заговорил глухим голосом.

— Я великий маг и волшебник Велигор. В моих силах поворачивать вспять реки, поднимать мертвых из могилы, творить чудеса. Ты, старик, был мертвым, теперь ты жив, ибо так повелел я, Велигор. Смотрите!

Колдун опять стукнул скипетром оземь, и два телохранителя поднялись с земли, бессмысленно озираясь и выплевывая из рта набившихся муравьев и мух.

— Нет предела моим силам, — вещал чародей.

«Все ж видно есть, если мы тебе понадобились», — подумал про себя Клык.

— Единственно, что мне не дано, — менять время, в котором я живу.

— Че происходит, босс? — несколько бестолково оглядываясь по сторонам, спросил воскресший чудесным образом боевик. Был он сильным и не очень далеким. Таким же был и его брат.

Они были греками, имена им дали при рождении трудно произносимые. Потому их звали просто — Сань и Вань. Против чего они даже не протестовали.

— Воскрес ты с того света, кретин, — пояснил Клык. — Благодари нового хозяина.

Старик свирепо оглянулся на Клыка, правда-то всегда глаза колет.

«И подумать не мог, что на старости лет у меня появится хозяин», — раздраженно думал Старик.

Игорь давно пришел в себя, но счел за лучшее полежать еще на земле, притворяясь без чувств, чтобы, тут же ловко придумал он себе отговорку, разведать обстановку.

Кто б сомневался, что он трусит. Никто и не сомневался.

— Время платить по счетам, — загремел Велигор. — Я вернул вам троим жизнь. Тебе же, отрок, я вернул заботливого, любящего отца. Тебе, пес смердящий, хозяина. Как вы говорите, бесплатных пироженых не бывает.

Велигор отчего-то так и говорил «пироженых», что раздражало слушающую публику и вносило в умы сумятицу. Если колдун так велик, то пусть и речь его будет правильной. Что ж это за чародей такой, если грамоте не обучен.

А если знает, и нарочно слова коверкает, то или насмешничает над ними, т. е. не уважает, то ли несерьезный какой попался.

«Напрягает, все-таки, старый козел», — подумал про себя Игорь и обозлился.

— Мы готовы, только скажи, жить-то как хорошо, — залебезил Санька, и даже попытался запечатлеть на руке Велигора поцелуйную безешку.

— Отойди, смерд поганый, еще раз осмелишься меня перебить, своими руками убью, воскрешать уже не буду.

— Кончай базар, — сурово встрял Старик. — Говори, Велигор, дело. Не люблю быть у кого-то в долгу.

— В далеком прошлом, о котором, вы, недоумки, видно, и не слышали, живет нимфа, которая нарушила все законы ведовские и колдовские. Колдуны и маги, нимфы и прочие волшебники и волшебницы не могут вот так запросто убить друг друга. А вот вы, люди не нашего времени, — можете.

Хитрый колдун лукавил. Он не сказал, что если убить нимфу Оксану, то все изменится, а они в далеком будущем могут и вовсе не родиться.

— А как же мы можем волшебницу убить? — поинтересовался Игорь, который не только встал с земли, но и принял вид важный и ответственный.

— Не лезь поперек батьки в пекло, — осадил его отец. — Видишь, люди поумнее тебя совет держат. Молчи и слушай. Набирайся уму разуму, покуда я жив.

Фраза прозвучала двусмысленно. Но все сделали вид, что не заметили сказанных слов.

Сделав вид, что колеблется и выбирает, кому отдать предпочтение, Велигор протянул Старику черный скипетр.

— Даю его тебе, как самому старому и мудрому. Он поможет тебе и твоим людям в далеком пути и в твоей нелегкой задаче. Крепко сожми его и произнеси три раза — Велигор, Велигор, Велигор. Я приду на помощь.

— Ничего, у нас тоже есть оружие, — похвастал Вань.

Он вытащил из кармана магнум сорок пятого калибра и нажал на курок.

Вместо выстрела все услышали громкий и не совсем приличный звук. Могло показаться, что где-то рядом стоит корова, страдающая сильным брожением в желудке после гороховой похлебки.

— Да что ж это такое? — заныл Сань, — вместо револьвера — пукалка.

— Оно там тебе не понадобится, — заверил хитрый колдун.

«Кто знает, что может взбрести в голову этим злобным негодяям, — размышлял Велигор. — Искушение слишком велико».

Ему ничего не стоило заворожить и испортить огнестрельное оружие своего нового воинства. Не верил он своим новым союзникам. «Коли у парня молодого такое черное сердце было, то какое же оно у отца и сына? Зачем мне рисковать, моего скипетра вполне хватит, а там, кому эти грязные песьи головы нужны?»

— А потом мы сможем вернуться к прежней жизни? — заволновался Игорь.

— Неужели ты в этом сомневаешься? — хитро улыбнулся в усы Велигор.

— Ладно, — Старик немного замешкался, не зная, как обратиться к Велигору, чтобы не подмочить свою репутацию в глазах сына и подчиненных, — партнер, ближе, как говорится к делу. Что делать-то нужно, полетим, оземь ударимся или как?

— Боюсь вас разочаровать, пойдете пешком. Идите, дорога сама подскажет, куда сворачивать, куда идти, а где придется и подождать. В путь, да пребудет с вами…

Последних слов никто уже не услышал, потому что Велигор слишком быстро исчез.

— Да, ребята, мы вляпались, — подытожил Старик. — Однако, пора идти.

Действительно, пришло время двигаться дальше. Позади возникла черная мягкая стена, которая подступала все ближе и ближе.

— А давайте посмотрим, что там за стена, может пробьемся, — предложил Сань.

Он решительно направился к подступающей мгле и вытянул вперед руку. Она утонула в мягкой стене.

На лице Сани появилось выжидательное выражение, как у человека, который уверен, что сумел поймать блоху, но все же немного в том сомневается.

Неожиданно, он заорал так громко, что Игорь от неожиданности даже присел.

Саня в ужасе отскочил от темноты, рука по локоть у него была откушена. Кровь текла на дорогу, одежду незадачливого искателя приключений.

— Соблазнители и искусители, чтоб вам лопнуть маленькими, — проверещал из-за стены противный голосок. Появилась морда усатой кикиморы, которая с силой швырнула в Саньку рукой.

Откушенная конечность несколько раз перевернулась в воздухе и намертво приросла к голове Сани.

— Уберите это, верни все, это самое взад.

— Ну и люди, извраты поганые, — миролюбиво согласилась кикимора. — Взад так взад.

Рука плавно взмыла в воздух и приклеилась к ягодицам владельца. Создавалось нечто не очень пристойное, одним словом, детям до шестнадцати.

Из стены выглянула опухшая со сна физиономия черного кота. Он хихикнул, три раза мяукнул и вернул руку на место.

— Не теряйте конечности, — сурово сказал он. — Я вас нянчить не подряжался. У меня своих делов полные штаны, ариведерчи, недоумки.

Глава 4

— Сын мой, — произнес Старик, — возглавим нашу миссию. Пошли вперед. Остальным следовать на расстоянии. Хотя нет. Санька и Ванька в арьергарде. Клык вперед.

— Минуточку, — отозвался Санька, который уже в десятый раз проверил, работает ли у него рука, и успокоился, довольный результатом. — Я что-то не понял. Клык в перед, а мы куда? Где это карьер гад? Никогда о нем не слышал.

— Мы будем замыкающими, — пояснил ему друг. — Короче, если кто сзаду нападет, нас первыми сожрет. Да, ладно, такая у нас тобой доля.

Команда смело устремилась по дороге. Старик тащил тяжелый скипетр, опасаясь передать его кому-нибудь. Сына он любил, но уж слишком тот вел себя негероически. Вот об этом и следовало поговорить. Строго, но доброжелательно, по-мужски и по-отцовски.

С годами Старика все больше переполняла тяга к назидательным речам. И когда представился удобный случай, хотя все и складывалось весьма неблагоприятно, он решил им воспользоваться.

— Слушай, сын мой, — обратился Старик к Игорю, всем своим видом демонстрируя благожелательность и намерение не простить идиотское поведение отпрыска, но и по возможности, забыть содеянное. — Не подскажешь ли ты мне, что лежит в основе данного неприятного происшествия?

«Пусть сам придет к выводу, что именно по его вине мы оказались в этой передряге», — решил Старик, постепенно теряя остатки добродушия.

— Ой, папа, не начинай, — досадливо отмахнулся младший.

— То есть, как это не начинай? — удивился разгневанный родитель. — Мне кажется, что я имею право потребовать у тебя ответа. В конце концов, это не ты, а я оказался в таком состоянии. Я ж тебе не Анна Каренина. Если ты понимаешь, о чем я. Ну…?

— Если мой сказал «ну…», я бы ответил «баранки гну», — прошептал Вань на ухо спутнику. — А этот побоится.

— Твой папаня всегда такой пьяный, что тебе и опасаться нечего было. А босс миллионами вращает. Его все боятся. Кроме, разве что, — стараясь быть справедливым, заключил Санька, — Скорпиона. Ну, тот особая статья, он никого не боится. Он еще покрепче будет, чем сам колдун.

— Насчет колдуна ты все-таки загнул, а что касается всего остального, я с тобой полностью солидарен.

— Ладно, отец, на себя оборотись. Это не я змеюку на шее пригрел, а ты. Скорпион твой кадр, а не мой.

— Дитя мое, — вспомнив услышанные в какой-то мелодраме слова, ответил Старик. — Мы с ним сотрудничали в некоторых весьма деликатных сферах, у него и в мыслях не было так кинуть меня, как он проделал с тобой.

— Зато мне никогда не приходилась терять голову, — сострил почтительный сыночек.

Старик остановился и закашлялся. Он так покраснел, что еще минута и его хватил бы апоплексический удар.

Вовремя подскочил Клык и разрядил ситуацию вопросом:

— Босс, дорога что-то петляет, нужен специалист определить направление.

Старик холодно посмотрел на сына и бросив, что разговор еще не окончен отправился вслед за телохранителем.

Дорога действительно подошла к развилке.

— Направо пойдешь — в петлю попадешь, налево пойдешь…

Что произойдет с путником, выбравшим дорогу по левую сторону так никто никогда и не узнал. Да и мало кого это волновало.

Из кустов вынырнул черный кот. Тяжело переступая жирными лапками, он вспрыгнул на пенек и спросил:

— Кто из вас тут главный?

Охранники тут же стушевались, не желая вмешиваться в семейные дела.

— Глупая ты животная, — выступил на первый план Старик. — Обрати внимание, говорю это не в укор, и не в обиду. На что ж обижаться, если это правда. Кот — это всем известно животное. Глупое — кто в здравом уме и твердой памяти, увидев мою команду и меня, станет сомневаться, кто здесь главный. Говори, чего хотел, да мы пойдем дальше. Кстати, ты ж из местных, куда нам лучше свернуть, налево или направо?

— Лучше бы мать при рождении свернула вам всем голову, — весьма непочтительно ответил кот. — Идите туда, куда шел всем известный литературный герой со словами сказки. Так быстрей до места доберетесь. Вы господа ученые, сразу отгадаете мою животную загадку. А теперь будьте готовы к переменам.

Кот встал на задние лапы и что-то забормотал. Чего он лопотал никто не понял. Язык был слишком диковинный и очень сильно смахивал на старокошачий, если таковой вообще существует в природе.

Напоследок, кот взмахнул обеими передними лапками, запрыгнул в серебряную супницу и улетел на ней.

Стоило черному котище исчезнуть, вся честная компания осталась стоять в одиночке у развилки дальней дорожки в чем мать родила.

Клык единственный из всех мог спокойно воспринимать ситуацию. Его хорошо натренированное тело смотрелось одинаково хорошо в одежде и без оной.

О прочих этого никак нельзя было сказать.

Старик смущенно хмыкнул и попытался было спрятаться в кустах. На помощь опять пришел Клык. Он быстро оценил затруднительное положение и уже нес боссу два огромных листа с лопуха.

Потом он соорудил из них нечто вроде набедренной повязки, оделся таким же манером сам. И лишь сделав все это, помог Игорю. Тот надулся и сложил смертельную обиду на телохранителя в своем сердце.

— Я оченно, прямо-таки дико извиняюсь, — раздался с вышины дурашливый голос кота. — Берегите головы.

Все подняли взоры к небу. Откуда доносились крики кота, но лучше бы они этого не делали.

Проказливый кот доставал из супницы одежду и метко прицелившись бросал ее в стоявших внизу людей.

— Кажется все доставил, ах, да. Осталось еще вот это.

Супница приземлилась и кот протянул Клыку увесистый длинный пакет.

— Это чтоб не страшно вам было на одиноком жизненном пути.

Так как никто не засмеялся, услышав его шутливое замечание, кот скорбно скорчил сытую морду и отчалил в супнице.

— Ладно, — сурово приказал Старик своему воинству. — Всем прикрыться, иди сюда Клык, разбери эти тряпки и мне мое собери.

И действительно, это было одежда, но все старинная, диковинного вида и покроя. С видом знатока Клык подобрал хозяину армяк, совсем новый, шапку, шитую из тонкого меха с высокой тульей. Сапоги удобные, легкие, крепкие. Старик оделся, крякнул, остался очень доволен. Особенно понравился Старику новый головной убор — горлатная шапка, замечательным образом расширялась кверху. Боссу казалось, что он похож на короля из сказки, что-то подобное он видел на каком-то царе в каком-то мультфильме. И надо ж, глупость детская, а поди запала в душу. За неимением зеркала пришлось любоваться своей тенью.

Глядя на почти детскую радость хозяина, который то и дело смотрел на тень своей шапки, Клык даже пожалел его. Совсем в детство впал. Он в этой шапке похож на полоумного повара.

Ну, да ладно. Пусть его, чем бы дитя не тешилось. Будем надеяться, что уже недолго осталось, придет конец и ему, и его сыночку, нужно только выбраться из этой передряги. Так размышлял верный телохранитель, споро натягивая на себя оставшиеся вещи.

Игорь с трудом подобрал себе одежду, посетовал, что хороша, удобна, но все ж не от Версаче.

Отец с укоризной поглядел на отпрыска, покачал головой на всякий случай. Потому что так и не понял, чем сын недоволен. Живы все, здоровы, глядишь, скоро от колдуна отделаются, а там можно подумать, как домой вертаться.

В глубине души теплилась надежда, что во всех этих чудесных превращениях, переменах и всем таком прочем, сгинет или затеряется во временных коридорах и переходах гад и предатель Скорпион. Век бы о нем не слышать и никогда бы его не видеть.

Неслышно подошел Клык и деликатно кашлянул, чтобы привлечь внимание хозяина.

— Открывать пакет кошачий будем? — осведомился он. — Лучше бы мне одному, не ровен час, взрывчатка или что…

— Ты отойди, Игорь, поди лучше сюда, ко мне, — приказал Старик сыну, будто тот был еще маленьким мальчиком и от страха мог напустить лужу в новые штанишки. Или щенком, которого строгий хозяин призвал к ноге.

Демонстрируя недовольство и нравственные страдания из-за деспотизма отца, но очень довольный, что родитель взял на себя всю ответственность, юный гаденыш бодро засеменил к папе под крыло. Он остановился рядышком, не без опаски поглядывая на Клыка.

Санька и Вань тоже отошли в сторону. Клык осторожно стал разворачивать сверток. Большой кусок полотна был развернут и все увидели черные скипетры. Они были не такие большие и роскошные, как у Старика, но судя по всему могли послужить оружием в случае необходимости.

Игорь и охранники с опасением взяли волшебные посохи. Никто не знал, как с ними обращаться.

— Куда эта черная образина посоветовала свернуть? — уточнил Игорь.

Перебивая друг друга, Сань и Вань стали говорить, что кот пошел туда, где ему рассказали сказки. Туда, стало быть и им следует идти.

— Давайте, идиоты, вспоминайте, — кипятился спустя полчаса Старик. — Это же хрестоматийное произведение отечественного поэта Некрасова. Вспоминайте, ночь скоро.

— Идет направо, — песнь заводит, налево — сказку говорит. В общих чертах так, — стараясь выглядеть скромно подытожил Клык.

— Ну, и? — в удивлении поднял брови Старик.

— Ой, папа, что ж тут непонятного. Ежу понятно. Кот сказал — налево сказку говорит, значит нам налево.

— Хрень какая-то, — просипел на ухо другу Вань. — Сначала был одни кот, он сидел в кастрюле и летал по небу. У него есть родственник, сказочник, он ходит от жены налево, а ей, когда приходит домой, сказки рассказывает, что мол работал, то да се. И был у них еж. Вот про ежа я так и не понял.

— Пошли, гении, — скомандовал Игорь и бодро зашагал по левой развилке.

Старик потому оказался в хвосте процессии. Впереди важно шагал сынок. За ним чуть ли не вприпрыжку ковыляли Вань и Сань, которые все еще пытались выяснять, а с кем собственно изменял жене кот-сказочник.

Если бы молодость знала, но она не знала, потому получила по лбу черенком граблей.

От неожиданности, Игорь присел и громко вскрикнул. На поляну с громкими воплями высыпали семь леших.

— Попались, попались, они седьмые, кто не заметил и стал на грабли. Бей их, сымай с них кафтаны и шкуру в придачу.

— На первый — второй рассчитайся, — рявкнул Старик. — Оружие готовь, по врагу целься, огонь.

Сказалась многолетняя привычка выполнять каждое слово босса. Его команды были исполнены. Заминка вышла только с новым оружием, никто не знал, как им пользоваться.

— Оружие к бою, — бесновался Старик.

Он сам схватил свой скипетр и с силой стукнул им оземь. Лешие были изрядно озадачены. Неудачи преследовали их с того самого момента, как зловредная девка Оксанка одержала над ними верх.

Да где это видано, чтобы нимфа тягалась силами с лешими. Как неприятный момент опускалось, что не только осмелилась, но и победила.

Для поднятия настроения лешие принялись озоровать на дороге. Но они считали себя честными ребятами, потому поставили ловушку. Кто в нее попадал, получал граблями по лбу. Пока горемыка пытался разобраться, кто на него напал, выскакивали лешие и отнимали все, что было у путников ценного.

Старик и его команда были седьмыми по счету. Лешие считали, что седьмая жертва должны быть особенно богатой. И пока их ожидания оправдывались. У странных идиотов были скипетры Велигора, знатное и весьма ценное оружие, которое запросто так на дороге не валяется.

Дело за малым — отнять добычу, потом, используя посохи они могут многих прижать к ногтю, ту же Оксану. А что она сможет поделать, если у них у всех будут волшебные посохи Велигора.

— Не зевать, ребята, — скомандовал главный Лешак. — Окружай врагов да бей их, чтоб неповадно было по нашим краям ходить, травы топтать, цветы ломать.

Как это часто и бывает, лешака подвело красноречие. Пока он красочно описывал обиды, причиненные чужаками лесному краю, да подсчитывал ущерб, коварный Клык прокрался сзади и сильно ударил его посохом по крепкой голове.

Леший взвыл от обиды и боли и повернулся к обидчику. Но в это время его друг Лесной Черт поспешил ему на помощь. Он не рассчитал движения Лешака, и устремившись на странника с посохом, сильно приложил друга тяжелой дубиной по затылку.

Лешак упал и надолго затих. Лесной Черт испугался, что убил вожака, решил сначала дать деру, но потом передумал и набросился на самого, как ему показалось, маленького по росту врага.

Старик сразу понял, что тупая лесная коряга намеревается атаковать, потому приготовился и крепко сжал посох в руках.

— Велигор, Велигор, Велигор, — страшным шепотом заговорил Старик, призывая колдуна на помощь.

Имя волшебника придало скипетру новые силы, и старику удалось нанести сокрушительный удар Лесному Черту.

В это время два озорных брата Лесовики взяли в оборот Игоря. Тот никак не мог взять в толк, что ему делать с дурацкой черной палкой. Воспользовавшись этим, Лесовики принялись тузить чужака, перекидывая его друг другу.

Сань и Вань хотели бы прийти на помощь, но никак не могли, так как их положение было весьма незавидным.

Два дюжих лесных кикимор лупили их, не давая возможности даже встать на ноги.

Клык быстро оценил ситуацию и решил, что общество людей все же лучше, чем общество оживших поленьев, поросших мхом, и ринулся в бой. Первым делом Клык заехал по дубинной голове одному из братьев Лесовиков, и на некоторое время вывел его из строя.

Потом направил на второго Лесовика посох и ударил его по лицу. Во всяком случае, это должно было быть лицом. Не ожидавшие отпора Лесовики отошли, потирая синяки и шишки.

Старик, избавившись от наседавшего на него врага, ринулся спасать свое воинство. Не от большой любви, а просто потому, что в новых условиях их некем было бы заменить. А вот сын, дело другое.

Старик не стал уточнять, кто кого спас в бою, но похвалил храбрость и отвагу Игоря, подчеркнув, что он весь в своего боевого отца.

— Отходим, — завопил один Лесовик, — у них оружие заговоренное.

Подхватив павших воинов лешие исчезли так же быстро, как и появились.

«Гадский кот нарочно посоветовал нам эту дорогу, надеялся, что лешие с нами покончат. Еще раз встречу, хвост оборву, глаза повыдавливаю, все ноги переломаю».

Клык ошибался. За битвой наблюдал Велигор. Он хотел знать, правильный ли сделал выбор, оживив Старика и всю его команду. Пока они справились неплохо, потому была надежда на исполнение заветного желанья чародея.

Глава 5

Скорпион вспрыгнул в седло и подал девушке руку. Не потому, что очень уж хотел ее спасти. Но слова о заговоренном мече больно ему понравились. Они давали вескую причину подружить с нимфой еще немного.

Оксана легко вскочила на коня. Ее руки обвились вокруг талии Хорса, спиной он ощутил прикосновение ее горячих, крепких грудей.

Да, чтобы продолжать дружбу с ней, имелась еще одна, крайне веская причина.

— Не уйдешь, мясо на ножках! — громко зарычал корочун.

Однако его собственные лапы, короткие и кривые, не годились для состязания в беге.

— Что будет с ним? — отрывисто спросил Скорпион, указывая на валявшегося в пыли человека.

Девушка сплюнула.

— О нем не беспокойся. Князья да бояре давно заключили договор со злыми духами. Митрополит Московский им в этом помогает. Корочуны не тронут его — даже, может, до города отведут.

Хорс стегнул коня, и скакун галопом понесся вперед. Оксана еще крепче прижалась к нему. Скакун несся стрелой, не столько подгоняемый ударами Скорпиона, сколько по собственной воле. Умное животное чувствовало опасность, исходившую от злых духов — и не собиралась с нею встречаться.

Бешеная скачка длилась совсем недолго. Хорсу показалось, что все пронеслось в один миг. Это было восхитительней и мощнее, чем самый лучший секс в его жизни, чем самое красивое мошенничество.

— Стой, — приказала нимфа.

Он подчинился. Скорпион не был уверен, что конь послушает его — чужого человека, с кучей злобных корочунов где-то позади. Но скакун повиновался, словно знал Хорса с детства и привык доверять ему. Наверное, это из-за нимфы, подумал Скорпион.

Девушка спрыгнула с коня и критически осмотрела свою одежду. Прозрачная рубашка изорвалась полностью. Ее спутник тоже спешился, и стал осторожно оглаживать коня.

— Как ты думаешь, что стало с бояриным? — спросила красавица.

Небрежным движением она сорвала рубашку, оставшись обнаженной до пояса. Она не считала человека ровней себе, поэтому ни мгновения не стеснялась.

— Наверное, плетется себе пешком, — ответил Хорс. — Если корочуны не научились ходить под седлом. А тебе есть до бородача дело?

— Нет, конечно, — фыркнула полудница. — Вас, людей, и так много развелось. Одним меньше, одним больше. Но если корочуны его провожают — значит, отстали от нас.

— Мне нравится, когда злые духи проявляют вежливость, — кивнул Скорпион. — А теперь я хочу взглянуть на свой волшебный меч.

* * *

— В дела людей мы не вмешиваемся, — сказала Оксана. — Скучно это, да и хлопотно.

Они вновь находились в глубоком лесу, и вековые деревья тихо шептали что-то высоко над их головами. Хорс оставил коня на дороге, привязав его к ветке — хотя не был уверен, что еще вернется к скакуну.

— Раньше, когда люди поклонялись нам, — продолжала нимфа, — иногда приходилось им помогать. Но это было скучно.

Она опустилась на колени перед большим поваленным деревом. Тонкие пальцы красавицы пробежали по сухой коре. Раздался щелчок, и верхняя половина ствола откинулась, словно крышка сундука.

Внутри Скорпион увидел отверстие, аккуратно вытесанное в стволе. Поверх всего остального там лежала голубая рубашка — столь же прозрачная, как и прежний наряд Оксаны. Девушка вынула ее, встряхнула и стала надевать.

Хорсу нередко доводилось смотреть на то, как разоблачается женщина. Видел он и профессиональных стриптизерш-танцорок, выступающих перед шумным залом, и горячих любительниц, сбрасывавших одежду только для него одного.

Но ни одно представление подобного рода, которое ему приходилось видеть, не выглядело так сексуально, страстно и завораживающе.

Оксана застегнула верхнюю пуговицу и насмешливо произнесла:

— Уже и забыл, как я выгляжу в одежде, герой?

Хорс почувствовал себя неловко. Наверное, даже покраснел бы, если бы мог. Для того, чтобы скрыть смущение, он спросил:

— Кто создал для тебя этот тайничок?

Девушка улыбнулась.

— Таких у меня много. Лешие постарались. Конечно, сперва не очень хотели работать. Тогда я привязала двоих к деревьям, и облила святой водой из церкви. Перун свидетель, как они орали! Думаю, им до сих пор не удалось отрастить себе шерсть и хвосты. Зато теперь весь лес подчиняется мне.

— Вижу, ты не очень церемонишься с людьми, — сказал Хорс. — И со своими собратьями тоже.

— Другого они не понимают, — сказала Оксана. — По-хорошему с ними просто нельзя. Ну ладно тебе на меня смотреть. Не хочешь развернуть подарок?

Последняя фраза прозвучала на редкость двусмысленно. Самым желанным подарком для Скорпиона была, конечно, она сама. Но Хорс не стал настаивать. Он опустил руку в тайник и вынул меч, завернутый в мягкую ткань.

— Это плащ лесной нимфы, — пояснила Оксана. — Которая жила здесь раньше.

— И она так просто отдала его тебе, в ветошь?

Скорпион осторожно разворачивал лезвие.

— Когда я превратила ее в свинью, у нее не оставалось другого выхода. Теперь я держу ее в небольшом загоне, на опушке леса. Бедняжечка знает, что если начнет брыкаться — мигом окажется у мясника.

А вот и союзник, подумал Хорс. На случай, если наши дороги с нимфочкой разойдутся. Уж больно она коварна, чтобы сделать ее постоянной подружкой.

Скорпион поднял меч и залюбовался игрой металла.

— Держу пари, его ты тоже у кого-то забрала. Кем был этот несчастный?

Нимфа сделала безразличный жест.

— Один князь. Ехал в Москву, служить новому царю. Даже не догадывался, какую ценность с собой везет.

— Как я понимаю, до столицы он не добрался?

— А зачем государю такие глупые слуги…

Оксана уселась на бревно сбоку, где еще оставалось место. Было видно — теперь нимфа никуда не спешит. Хорс заметил, что клинок не кажется ему таким тяжелым, как первый меч.

— Лезвие зачаровано, — пояснила девушка. — Знаю, фехтуешь ты еще хуже, чем ходишь по лесу. Эта, как ты сказал, игрушка прибавит тебе умения.

Скорпион отбросил боярскую саблю и осторожно прикрепил к поясу ножны волшебного меча.

— А теперь, — сказала Оксана, — послушай меня. Как ты уже знаешь, я полудница, полевая нимфа. Но мне не повезло. Судьба распорядилась так, что я оказалась здесь. Повсюду одни деревья — это не мой мир, и мне пришлось к нему приспосабливаться.

Она сорвала с небольшого куста листок, и тот сразу засветился в ее руках. Девушка критически осмотрела его, и принялась полировать ногти.

— Сперва я поставила на место леших. Их здесь много, но все они ни на что не годятся. Только умеют, что ссориться друг с другом. Я быстро выстроила их по струнке.

Оксана полюбовалась на свои пальцы.

— Конечно, не все при этом выжили, но это уже были их проблемы. Много мешалась лесная нимфа. Думала, что деревья и кусты ее защитят. Раз в день я кормлю ее отрубями — и, знаешь, она больше так не считает.

Девушка отбросила в сторону листок, который сразу же перестал светиться.

— В лесу остался только один хозяин, который может оспорить мою власть. Это лесной змей. Перун запретил нимфам убивать драконов, поэтому мне потребовался ты.

Скорпион усмехнулся.

— Рыцарь, побеждающий чудовище ради прекрасной дамы, — произнес он. — По всем статьям, благородная и романтическая история. Так почему же в твоих устах это прозвучало, как заказ на убийство?

— Потому, что так оно и есть, — спокойно ответила девушка.

* * *

Нечто огромное, сильное и абсолютно злое приближалось к нему. Хорс чувствовал это всей кожей. Интересно, каких размеров были тогда драконы? Он покрепче сжал рукоять меча, потом расслабил пальцы. Не стоит уставать раньше времени.

— А если я не хочу сражаться со змеем? — спросил он.

— Не разочаровывай меня. Мне казалось, ты никого не боишься. Как смело ринулся бежать от корочунов. И потом — отступать тебе уже поздно.

Сплющенная, тупая морда дракона появилась между зеленых веток. Его алая чешуя сверкала на солнце, из ноздрей шел дым.

— Ты уверена, что меч пробьет его шкуру? — спросил Хорс.

— Сейчас узнаем.

Гигантская рептилия выбиралась на поляну. Ростом она была раза в три больше, чем человек. Крыльев у нее не было — среди густого леса тварь все равно не смогла бы летать.

Огромные лапы медленно проворачивались, загнутые когти глубоко уходили в землю.

— Я пришел, моя возлюбленная Оксана, — прогудел ящер. — Теперь, когда я помог тебе заколдовать лесную нимфу, этот край принадлежит нам. Мы будем править им вместе, ты и я, моя королева.

— Выходит, я на свадьбу пришел? — осведомился Хорс.

Нимфа шикнула.

— Должна же я была заманить его сюда, — прошептала она. — И меч спрячь. Пусть подойдет поближе.

Дракон уже целиком выбрался на поляну. Он посмотрел на Хорса сверху вниз, затем прищурился.

— А это что? — осведомился он.

— Это я приготовила тебе обед, любимый, — громко ответила полудница. — Иди ко мне.

Змей облизнулся.

— Ты так заботишься обо мне, моя куколка, — прогудел он. — Сейчас я зажарю этого человечка и съем его.

— Ты меня подставила, — бросил Хорс.

— А как же, — ответила полудница.

— Съел с утра пару крестьян, — продолжал дракон. — Но они такие тощие оказались. Местные бояре совсем людей не жалеют. О нас, змеях, не думают. Можно ли такое вообще есть? Одна кожа да кости. Глядишь, еще и несварение будет.

— Давай, герой, — бросила Оксана вполголоса, обращаясь к Хорсу. — Если он на тебя дыхнет — сам Даждьбог тебя уже не воскресит.

Дракон, по всей видимости, был слегка глуховат, поэтому не расслышал последних слов. А не снести ли голову полуднице первой, подумал Хорс. Надо же, в какой переплет из-за нее попал. Но нет — смысла убивать Оксану уже не было. Дракон в любом случае нападет на него.

— Я приготовил для нас двоих прекрасную пещеру, — продолжал змей. — Раскидано много костей, пахнет медвежьим пометом. Тебе понравится, любовь моя.

Нимфа отвернулась, чтобы разгоряченный любовник не увидел ее скривившегося лица.

— Действуй, — негромко приказала она.

И Хорс прыгнул.

Перевернувшись через голову, он оказался прямо перед драконом. Один удар — и меч глубоко ушел в основание шеи твари.

Черная кровь хлынула на Хорса. Он попытался встряхнуть головой, но только еще больше наглотался горячей влаги.

— Так его! — крикнула Оксана. — Добивай.

Но Хорс понимал, что не время трубить наступление. Напротив, пора была ретироваться. Сдохни дракон прямо сейчас — и он раздавит человека своей стопудовой тушей.

Скорпион упал на траву и снова перекатился. Ему казалось, он успеет оказаться достаточно далеко от чудовища. В следующее же мгновение Хорс понял, что ошибся. Мощная лапа ударила его в бок, и он полетел в сторону.

Земля находилась где-то далеко внизу. Он ударился о верхушку дерева, и всем телом ощутил сокрушительную боль. «Вот что бывает, когда целуешься с незнакомками», — подумал Хорс. Потом его отбросило от ствола, как мячик, ударившийся о стену. Он перелетел через всю поляну и упал прямо у прекрасных ног Оксаны.

Хорс понимал, что только чудо могло спасти его в этом безумном полете. Нормальный человек давно переломал бы себе все кости.

Нимфа опустила руку, и ее пальцы коснулись его головы. Он ощутил, как сила самого леса переходит в него — но каким-то неясным предчувствием понимал, что это ненадолго.

Хорс поднялся.

Черная кровь хлестала из шеи дракона, но тварь оставалась на ногах. Казалось, рана вообще не причинила чудовищу никакого вреда.

— Давай же, — прикрикнула Оксана. — Если ты облажаешься, мне придется каждую ночь проводить под этим слюнявым гадом.

Дракон распахнул пасть. Тугая струя огня ударила в землю, где только что стоял Хорс. Трава не успевала гореть; она мгновенно рассыпалась в прах. Почва почернела, превращаясь в гранит.

— Ты предала меня, — прорычал дракон.

— Недоумка, который без ума от костей в пещере? Поверь, я оказываю тебе услугу. Быть мертвым тебе понравится гораздо больше.

Змей повернул голову, пытаясь найти Хорса. Человек спрятался за стволом дерева, и пытался даже не дышать.

— Великий Перун предупреждал нас, чтобы мы не связывались с нимфами, — воскликнул дракон. — Он сказал, вы погубите наш род. Я забыл об этом. Поверил твоим обещаниям.

Хорс прыгнул вперед и обрушил лезвие меча на хвост твари. Дракон заревел от боли. Человека отбросило назад. Он не сразу понял, что его сбил с ног мощный поток крови. По спине змея, под гребнем, проходили основные артерии — именно их перерубил Скорпион.

Чудовище сделало нерешительный шаг, потом осело на землю. Кровь хлестала у него с двух сторон. Жизнь быстро покидала лесного гиганта.

Оксана встала. Голова дракона приподнялась, рот его раскрылся — но в девушку ударила лишь струя белого пара. Глаза монстра мигнули, шея безвольно опала.

Девушка наступила на нее сапожком.

— Руби, — приказала она.

Хорсу сделалось не по себе. Он не был наемным убийцей, и стрелял в людей только когда не было другого выхода. Теперь же чувствовал себя хладнокровным палачом.

Но отступать было поздно. К тому же, убить дракона сейчас — означало проявить к нему милосердие.

Хорс опустил клинок, разрубив толстую шею. Тело змея дрогнуло, он издох.

Оксана отряхнула руки.

— И этот кретин думал, что я стану с ним спать, — заметила она.

В то же мгновение над лесом поднялся громкий, раздирающий душу крик. Потом он стих, и с деревьев начали падать листья.

— Это лесная нимфа, — пояснила Оксана. — Дракон наложил на нее заклятие, превратив в свинью. Теперь он мертв — значит, и она тоже.

Полудница самодовольно улыбнулась.

— Теперь весь лес мой.

Она подошла к Хорсу, чарующей, чувственной походкой. В ее правой руке появился нож. Она всадила его человеку в живот, по самую рукоятку.

— И ты мне больше не нужен, герой.

Скорпион ощутил, как холодная сталь пронзает его, разрывая внутренности. Странно, но при этом он не чувствовал боли. Полудница отступила на шаг, любуясь своей работой.

— Прости, что так получилось, дружок, — сказала она. — Но я ведь не могла тебе доверять, правда?

— Конечно, нет, — отвечал Хорс.

Он вырвал из своего тела кинжал и засунул себе на пояс.

— Я ведь такой неблагодарный.

Он ожидал, что лицо нимфы исказится от ненависти. Оксана расхохоталась.

— Ты наглотался крови дракона, — сказала она. — Прекрасно. Иначе тебе пришлось бы ее пить. А это не самое приятное занятие.

Хорс поднял меч.

— Продолжаешь играть со мной? — спросил он.

— Вовсе нет.

Девушка, как ни в чем ни бывало, опустилась на поваленное дерево.

— Я сказала, что мне нужен помощник. Не простой человек, которого можно сбить с ног одним щелчком. А настоящий герой. Ты должен был убить змея и выпить его кровь, чтобы обрести силу дракона.

Она взглянула на дохлую тушу твари, лежащую на лужайке.

— Конечно, немного жаль его. Иногда с ним было весело. Но рано или поздно он все равно попытался бы меня съесть. Так уж они устроены.

— Я стал неуязвимым? — спросил Хорс.

— Не обольщайся. На каждый заговор найдется клинок, с более сильным заклятием. Но теперь ты сможешь сразиться с тем, кого я должна победить. И мне не справиться в одиночку.

Она указала на далекую верхушку сосны.

— Ты бы умер при первом ударе о нее, если бы кровь дракона к тому моменту уже не текла в твоих жилах. Теперь ты на многое способен, Хорс.

Девушка окинула его оценивающим взглядом.

— Даже провести со мной ночь, и не умереть от истощения.

— Вот как? — спросил Скорпион, пряча меч в ножны. — А ты не убьешь меня, пока я буду спать?

— Посмотрим, как станешь себя вести.

Глава 6

Петр тяжело опустился на лавку, привалившись спиной к бревенчатой стене. Приобнял ладонями уже стоявший на столе чугун с горячими щами, чувствуя огрубевшими пальцами приятное тепло. Запах кожи, дубильни, к которым привык с детства, сегодня казался новым и липким, исходил от рубахи, тела, казался застывшем сгустком в переносье, у самого лба.

Как незнакомую, оглядел комнату. Образа в углу, тусклый свет от слюдяного окошка. Черные глаза из-под ровных, чуть поднимающихся к вискам бровей, с тяжелой, какой-то тупой внимательностью оглядели вошедшую жену, Аграфену, высокую, полногрудую, стройную. Какие-то нездешние, прозрачные в светлую зелень глаза ее смотрели на мир спокойно, с достоинством, не подобающим простолюдинке.

Петр представил ее тяжелые золотые волосы, сейчас скрытые кокошником, ласку, которою она щедро одаривала его, и постепенно лицо его стало смягчаться, хоть беспричинная тяжесть не уходила с сердца.

— Что у тебя лицо-то темное, почему не ешь? — спросила жена.

— С утра как ворог черный заглянул в душу, оставил тяжкий камень на ней, грешной. Беспричинной тоской, как пеленой, застит божий свет от глаз. Не знаю, Граня, что со мной, гнетет сердце. А где Максимка?

— Да побег к соседскому Алеше, рукавички кожаные, что ты ему сделал, показать. А ты не печалься, верно говоришь, грех. В семье благо, не то, что у других. Посмотри хоть на соседа, Потапа. Утром шла от проруби с водой, а он уж пьян валяется, под березой, возле избы. Помнишь, как они эту березу с Полюшкой сажали после свадьбы?

Петр взял горбушку горячего хлеба, запустил ложку в чугунок, отхлебнул и от удовольствия аж глаза прикрыл.

— Ну ты и мастерица, каждый день ем и хвалю. А Потап, что ж, на все воля Божья, но уж больно рано Полинку он потерял. А жили-то хорошо, и Потап мастер, и Поля хозяйка, да и видна собой. Говорят, боярин-охальник Морозов все кружился возле нее, забыв заповеди Божии.

За последовавшим затем эпизодом Петр не заметил внезапно побледневшего лица жены.

Неожиданно, в паузе разговора, и тем более громко, хлопнула о стену резко распахнувшаяся дверь. Петр вздрогнул, уронив ложку и кусок хлеба, над которым нес ее ко рту, чтобы не расплескать. Не вовремя подвернулся хозяину Спиридонка, ученик Петра, ворвавшийся в дом, сверкая голубыми глазами, багровыми щеками и носом, с дорожкой соплей под ним. Кожух был распахнут, голубая рубашка в цветочек мокрая от пота.

— Где ты, жабий сын, шатался, — вызверился Петр. — Небось, опять с детьми катался с горки. Уже пора работать, а он явился обедать. Садитесь за стол, ваше высочество, отведайте щей, если успеете, пока я не закончу.

— Ой, дядька Петр, что мужики бают! Будто новый царь за народ стоит, против боярей-погубителей. Сказывают, будто молодой царь суров и грозен стал, когда узнал, сколько холопей извели бояре, последнее у них отбирая да жен воруя. А бояре силы собирают, супротив царя идти.

— Молчи, дурень, может, оно и так, да не тебе судить, мал еще. Все под царской волей ходим, что он решит, то и будет. И бояре, хоть сила их большая, против царя ничто.

— Так-то оно так, дядька Петр, но сказывают люди, что бояре не сами по себе царя извести хотят. Помогает им бесовская сила. Собираются их главные по ночам на старой мельнице. Мельник Пантелей, ведун, наделяет их за золото несметное травами заговорными. Кто их носит — ни царь, ни меч, никто не страшен. Через это ведовство и сами бояре стали чуть не колдунами-оборотнями, нет для них ни Божьего, ни царского указу.

— Прекрати попусту языком молоть, — сказал Петр с раздражением. — Видано ли дело, бояре-оборотни. Да и самого Пантелея видел ли ты, дурень? Древний старик, ветром качает, глаза в могилу глядят — станет ли он ведовством заниматься?

— А знаешь, Петр, — промолвила Аграфена, — я ведь никогда его в церкви не видала, сколь лет уж здесь живем. А что бояре на мельницу ездят, сама видела. Припозднилась с водой на речке, как подыму глаза — небо еще светлое, на нем всадники видны. Скачут по-над лесом, на взгорок и к мельнице. Один увидел меня, приостановился, вгляделся — и мне душа захолонула, глаза как не людски, прям огнем горят. Домой бежала, света не взвидев.

— Ну и ты за дурнем следом — черти, бояре, мельники. Иди лучше забери Алешку, темнеет и холодает уже.

Не успел он сказать это, внутренним толчком повернулся к окну, но видно сквозь слюду не было, никаких звуков не доносилось. Он вновь, как утром, ощутил смертную тоску, окружившее его безмолвие, сквозь пелену которого не слышны были ни жена, ни Спиридон, что-то говорившие, казавшиеся странными в их будничности, столь розной от испытываемых им чувств. Петр бросился к дверям, распахнул их, шваркнув о стену, чтобы увидеть тот ужас, который был ему предсказан внутренним видением в начале дня.

Группа бояр с холопями, разогнавшись с пригорка, мчалась по улице, безмолвно, в странном единстве между собой и лошадьми, представляя как бы нечеловечески организованное одно существо, источающее зло, пониманию которого нет места на земле.

Алеша стоял на другой от Петра стороне дороги, вдали, раскрыв рот, как бы оцепенев и не пытаясь перебежать к отцу. Мчавшийся впереди боярин, в богатом кафтане, с собольей опушкой, парчовой шапке, белизну лица которого подчеркивали рыжая борода и черные глаза, столь лишенные жизни, что казались мертвыми омутами, чуть тронул коня вправо и носком сапога задел мальчика, не удержавшегося на льду и молча, без крика, упавшего под копыта лошади предводителя, отбросившей его дальше, к следующему всаднику.

На мгновение мальчик скрылся в карусели лошадиных ног, и вот уже отряд промчался мимо. Со страшным криком Петр пытался броситься в гущу лошадей, но не успел. Лишь на долю секунды встретились черные живые глаза Петра и мертвые боярина. Дорога опустела, никто не вышел из домов, лишь к щели в заборе приник протрезвевший Потап.

Белый снег, подмерзший к вечеру, был испятнан кровью. Посреди дороги лежала жалкая тряпичная кучка, которая не могла быть его сыном, и возле которой на коленях уже стояла стонущая Аграфена, пытаясь нежными материнскими руками превратить то, что лежало перед ней, в ее мальчика, передать ему искру жизни, как было при рождении.

Петр молча опустился рядом с ней, не приемля свершившегося, осознавая его вне связи с собой и с сыном. Изломанные ручки сжимали рукавички, которыми он хвастался перед дружком и не выпустил в свой смертный час. Возможно, соединял их в мыслях с отцом, который должен прийти на помощь.

Так представлялось Петру, хотя убийство было так скоро, что ребенок вряд ли мог подумать о чем-то, конвульсивно сжимая ладошки. Правая сторона головы была раздавлена, а левая странно уцелела. Кусочек неокровавленного лба был прикрыт темным завитком, и в небо и в душу родителей смотрел прозрачный, как вода, зеленый материнский глаз, опушенный нежными ресницами.

Из уголка рта, который так смешно коверкал слова, пел песни с отцом, задавал такие серьезные вопросы и теперь замолчал навеки, струилась кровь, впитываясь в снег. Одна нога мальчика, с которой упал сапожок, расплющенная, лежала голой ступней в снегу, и Аграфена все пыталась прикрыть ее, спасая от холода.

Одежка сына была мокрой, меховая опушка слиплась, и неуместно, даже ему показалось кощунственно, мелькнуло мгновенное воспоминание о том, как они вместе с сыном хоронили под кустом боярышника любимого котенка Алеши, утонувшего в реке, такого крошечного, с такой же слипшейся шерсткой.

«Господи, не дай, чтобы это было правдой, пусть уйдет наваждение, это не должно, не может быть правдой», — проносилось в мыслях Петра. — «Это не твоя воля, это враг людей наслал своих подручных загубить невинное дитя и нашу жизнь».

Постепенно выползали соседи, убедившись, что бояре не вернутся. Вышел Потап с простыней, на которую положили тело. Подняли обезумевшую Аграфену, и скорбная толпа вошла в дом. Петр остался на дороге, возле сапожка сына, с диким вниманием вглядываясь в него, замечая, что он стал уже маловат, и большой пальчик ноги выдавил тонкую, тщательно выделанную отцом кожу.

И вдруг сапожок ребенка в мыслях заслонил сафьяновый сапог, носком которого князь Воротынский, скакавший впереди, толкнул мальчика. Как будто взорвался твердый кокон безмолвия, опутавший кожевенника. Он услышал крики жены и причитания соседей, увидел возле себя Спиридонку и Потапа, что-то говоривших ему, и пронзительно осознал мысль, все время бившуюся где-то в сознании: убить! Уничтожить врага, неожиданно возникшего, беспричинно разбившего жизнь его семьи, отнявшего невосполнимое.

Молча, сопровождаемый соседом и учеником, он входит в дом. Из комнаты слышится крик жены:

— Он, он, это был тот, которого я видела у реки, кто ехал к мельнице за дьявольскими, кто смотрел на меня с такой ненавистью, он нарочно убил сына!

Потап, мужик громадный, силы невиданной, с простодушным лицом, уже сизовеющим от пьянства, но все еще сохраняющим черты открытости, доброты, но и слабости тоже, услышав крики, замахал руками:

— Нельзя клеветать на достойного боярина. Никто его не видел среди убийц. Тише, неровен час, услышат, горя не оберешься!

От речей Потапа Петр содрогнулся:

— Ты, при моем мертвом сыне, перед лицом бога лжешь и кары не боишься! Разве мало помогал я тебе, а теперь ты, как холоп смердящий, покрываешь убийцу, жаловаться на которого я хотел самому царю!

Лицо Потапа от прихлынувшей крови почернело, но в его выражении, глазах проглянула непривычная, даже невозможная для его обычного вида неопределенности, услужливого добродушия, твердость.

— Помогал ты мне много, Петр, за это вечно тебе благодарен и отслужу, как скажешь, в любом деле. Но в этом пойти с тобой не могу. Знаю, знаю, как ножом ударю, но ты своего сына потерял и уже никогда не вернешь, увидишь только в Божьем царстве. А у меня уже нет жены, умерла моя красавица, моя певунья, да сын остался. Пусть я и плохой отец, жена была светом моей жизни, но сын — единственное, что у меня есть, общая наша кровинушка. Из его глаз смотрит на меня моя Полюшка, и убить его своими руками не могу. А ты думаешь, долго он проживет, да и мы с тобой, если пойдем против Воротынского? Не все ты знаешь, да и не нужно тебе, но имеет боярин силу непобедимую, и дана она ему не Божьим усмотрением.

— Опомнись, дядька Петр, слышь, и Потап говорит о бесовской силе боярина. И я тебе сказал, что добрые люди бают. Смирись, погибнешь и жене погибель принесешь. Да и кто ты, чтобы допустили тебя к царю с жалобой. Хоть, говорят, царь против бояр, но он врагов выбирает, глядя с трона царского, а не по каждой челобитной простого обиженного.

Молча слушал их Петр, сердце сжималось от розни между словами их правильными и глубиной неизмеримой того горя, о котором говорилось и которое требовалось принять со смирением, в ожидании встречи у престола Господня.

Вдруг Петр снова как опомнился: что я стою здесь, когда мой мальчик и моя жена одни? Уж не боюсь ли я увидеть его, а сына не разглядеть затем, во что он превратился и искать его потом среди живых всю жизнь?

Отбросив мысли страшные и греховные, Петр вошел в комнату, где мальчик уже лежал под белым, отмытый от крови, прикрытый так, чтобы видна была только неизуродованная половина лица, с закрытым уже глазом и длинными ресницами, лежащими на нежной, уже побелевшей щеке. Аграфена стояла рядом на коленях, чуть прикасаясь к сложенным, чудом уцелевшим ладошкам, не нажимая на них, чтобы не причинить боль изломанному тельцу сына, представляющему одну рану.

Петр опустился рядом, погладил сына по щеке, испытав острое желание поднять веко, в последний раз увидеть глаза сына, которые живыми зелеными озерцами глядели на него так часто, что казались непреходящими. Он был так мал, что вся будущая жизнь выражалась в нем, он был самой жизнью. Петр приобнял Аграфену, он чувствовал к ней мучительную жалость, желание приподнять своим крепким плечом тяжкую плиту горя, обрушившегося на ее плечи.

— Не плачь, душа моя, дитя наше уже у престола Спасителя. Он воздаст нечестивым, убившим нашего сына.

Похороны сына, скромная служба, почти безлюдная, из-за страха людей проявить сочувствие жертве всемогущего боярина, воспринимались Петром как нечто нереальное, невозможное.

Пьяные могильщики вырыли короткую могилку, и чтоб гробик поместился, подрыли глину в ногах со дна, сделав углубление, в которое должен был попасть конец гроба. Для того опускали его наклонно, надрывая сердца родителей видением того, как тело сына сдвигается, принимая тот изломанный вид, в котором лежало на дороге.

После похорон Аграфена замолчала, только роняла редкие слова, необходимые в общении, вместе с тем желая показать, что она не отделилась от мужа, их горе общее, безмолвно прося дать ей время в каком-то потайном уголке души собрать горе, сейчас охватившее ее всю, в своей огромности закрывшее ей всю остальную жизнь и требующее углубления в него, ибо иное явится предательством сына.

Петр понимал ее, соглашался с ней, но тем более тяжесть давила сердце, которое, как ему казалось, сжавшись в каменный комок, ни разу не отпустило, мешая дышать и чувствовать что-либо, кроме ежесекундного мучения.

Потап старался не показываться на глаза. Спиридон, как-то разом повзрослев, старался не только учиться ремеслу, помогать в мастерской, но и принимать на себя рабочую ношу хозяина. Стремился уловить хоть какое-то проявление желания, исполнение которого Спиридоном позволило бы пусть маленькую насечку сделать в непроницаемой стене, которой окружил себя Петр. И радение это замечал Петр, но не имел сил ответить на него. Безнаказанное злодейство, с которым он, по существу, смирился, делало его предателем сына в собственном разумении. Сердце требовало нарушить молчание, окружившее смерть сына, как будто тот и не жил на свете.

Глава 7

Храбрым человеком был Петр, но и его смущали рассказы о непобедимости бояр, перенявших злую силу с помощью ведовства мельника. Сам образ Пантелеймона, божьего старца, мешал поверить услышанному. Если и знались бояре с нечистой силой, то не через мельника, который, возможно, лишь что-то знал об этом в силу своей старости и мудрости.

Жизнь и здравый ум Петра зависели от разрешения этих сомнений, что заставило Петра отправиться на мельницу вечером, после окончания работы. Перейдя замерзшую речку и поднимаясь на взгорок, ведущий к мельнице, Петр вспомнил рассказ жены о виденных ею на этой дороге боярах, и необъяснимый страх, как живое существо, невидимо прикоснулся к лицу Петра. Однако не так его воспитали отец с матерью, чтобы отказаться от задуманного, струсив перед неизвестной опасностью.

Тропа вступила в лес. Бывший намедни сильный ветер обил снег с ветвей, и деревья стояли черные, мертвые, устремляя верхушки к такому же черному, в тучах, небу. Вдруг Петр помертвел — страшный крик мучимого человека, потерявшего надежду на освобождение, раздался вдали, заставив его остановиться, обливаясь потом. Но вслед за этим раздалось хлопанье крыльев, и Петр, с легким чувством стыда за детскую слабость, понял, что то баловал филин.

Уже не обращая внимание на окружающее, Петр быстрыми шагами приближался к мельнице, темной громадой стоявшей впереди. Светилось лишь одно из узких окошек.

Подойдя к нему, Петр позвал Пантелеймона. Тот откликнулся сразу, приветливо пригласил войти и воткнул в стену еще одну лучину, чтобы стало светлее.

Жилище Пантелеймона представляло собой крохотную каморку под самой крышей мельницы, из окошка которой можно было увидеть днем лес. В углу лежали старые мешки, служившие постелью, напротив стояла длинная лавка, подобие стола, сделанного из пня. На нем лежала горбушка хлеба, да стояла деревянная кружка с водой.

— Садись, Петр, ужинал ли? — спросил старик. — Правда, у меня только хлеб и вода, но голодному эта еда — самая лучшая. Слышал я о твоем горе, сочувствую тебе и жене твоей, но время лечит всякие раны. Уж я это знаю, сколько годов прожил.

Глядя на Пантелея, видел перед собой Петр высокого, тонкого костью старика, отчего худоба его казалась еще сильнее. Время смотрело из его бесцветных слезящихся глаз. Кожа походила на засохший кленовый лист, в котором перемежаются желтоватые и коричневые цвета, столь же тонкая и казавшаяся ломкой.

Белые, сплошь седые волосы обрамляли лицо, придавая ему вид почтенной благости. Внимательно смотрел мельник на Петра, ожидая, но не спрашивая причин его позднего появления.

Глядя на старца, Петр испытывал стыд в своих подозрениях, не зная, как начать разговор. Однако неожиданно обратил внимание на отсутствие в каморке, где мельник жил постоянно, святых изображений. Это придало ему силы, и он обратился к старику:

— Дед Пантелеймон, живешь ты на отшибе, одна мельница да лес с рекой. За каким интересом к тебе бояре повадились?

— Что ты, сокол, какие бояре, что им делать в моей убогости. Зерно на муку для них другие возят. Да и муку, верно, видят они только в пирогах. Откуда такая придумка?

— Люди бают, что ты уменьем владеешь, силу придать невиданную, заклятьем человека извести и излечить, сделать так, чтоб ни булат, ни булава страшны не были, и чтобы…

Вдруг Петр осекся, увидев изменения, произошедшие с мельником. Тот поднялся во весь рост, даже распрямился. Глаза чуть не выкатывались из орбит. Протянутые вперед руки дрожали, а самого мельника трясло, как в падучей:

— Как смел ты, придя к старику беспомощному, всю жизнь прожившему в кротости и служении другим, обвинять его в делах богомерзких, кознях дьявольских? Почему не провалится земля у тебя под ногами за речи твои паскудные, честность и старость порочащие? Посмотри на руки мои, работой поскрюченные, на убогость каморы этой, где всю жизнь провел, мешки, постелею служащие — разве стал бы я жить в бедности, если б силой приворожить злато обладал!

Пена запузырилась в углах губ старика, вонючие хлопья разлетались во все стороны, попадая Петру в лицо. Лоб мельника почернел, и Петр испугался, что с ним приключится падучая — али еще хуже, помрет дед по его вине, носителе злобных наветов.

— Успокойся, дед, — закричал он. — Я ведь не обвинять тебя пришел. Со смерти сына голова как затуманилась. Все ищу причину, по которой убили его, а тут и к пустым речам прислушаешься. Прости меня, Бога ради, как бы беды не приключилось. Может, воды дать испить?

Старик, лицо которого постепенно приобретало обычный цвет и выражение, вытер губы подолом рубахи и сел на лавку.

— Прощаю тебе, Петр, только из-за горя твоего, оно и прямь разум тебе затуманило. Иди себе домой, да не рассказывай впредь небылиц про старика.

«Слава тебе, Господи», — подумал Петр. — «Живой остался старик. Это надо же было байки Спирьки да Потапа слушать, совсем ум выбило».

— Прощай, дед Пантелей, прости слово худое, пошел я домой.

— Совсем я обессилел после охулки твоей, иди, не смогу до порога проводить.

Да Петру и не надо было, чтоб его провожали, он быстрым шагом пошел из каморки и уже за порогом обернулся, еще раз прощения просить. Обернулся — и обомлел: вслед ему вместо лица благостного, стариковского смотрела личина страшная, оскалив зубы деревянные, наставив глаза оловянные.

Понял Петр, что обвел его колдун, да и не колдун это обычный, а мертвец оживший, к жизни возвращенный волею сил нечистых, бесовских. Но стряхнул с себя оторопь мгновенно, коршуном к упырю метнулся, схватил за плечи, пытаясь с лавки сдернуть:

— Отвечай, погань, какой силой наделил бояр подлых, детоубийц, семей разорителей! Не скажешь, как обойти, побороть силу эту — с землей смешаю, из которой ты выполз, на горе людям честным!

Так кричал Петр, пытаясь свалить мельника с лавки, однако почувствовал, что вся сила его немалая не может сдвинуть упыря. Мертвяк сидел, не шелохнувшись, вперив глаза свои бесовские в лицо кожевенника, побагровевшее от усилий. Гримаса, как бы медленная усмешка искривила личину старика. Голосом звонким и молодым, потрясшим Петра, он спросил:

— Неужто потягаться силами хочешь со мной, мужик темный, убогий? Да разумеешь ли ты, против какой силы идешь, крестом своим жалко потрясая? Горе у него великое, щенка убили! Да за дело убили, по вине матери его, увидевшей, что не надо, еще и ее извести нужно!

Тут поднялся мельник с лавки, сбросил своими тонкими руками, обретшими силу нечеловеческую, руки Петра. Кожевенник почувствовал, как его живая сила, как вода из тела вытекает, заменяясь беспомощностью, доселе ему неведомой. Но не мог Петр отступиться, снова бросился на старца — однако расстояние между ними в крохотной каморке все увеличивалось, как будто стояли они в поле чистом.

По углам тени стали сгущаться, темное марево заклубилось, поднимаясь вверх, к потолку. Что-то странное, неопределенное стало в нем прорисовываться, обозначивая то фигуру скорбную, то глаза, отдельно от тела глядящие.

Между собой и мельником увидел Петр боярина Воротынского, в одеждах сверкающих, струящихся вместе с телом врага, придавая ему неопределенность, как бы отгораживающую от мира людей, Петрова гнева и возможности навредить ему. Ощущая себя в непрерывном движении, все убыстряющемся, продолжающим бросок к мельнику ненавистному, Петр пролетел сквозь князя, дивясь быстроте своей в столь крошечной каморе. Но мельник не приблизился и не пошевелился, ясно видимый, но как будто верстами от Петра отделенный.

«Я как волчок дитячий, все быстрей, быстрей лечу, а попреж на месте», — смутно мелькнула мысль, среди других, отрывочных, несвязных, как выкрики горячечного больного.

Странный гул услышал Петр, давно уж звучавший, но воспринимаемый только краем сознания — высокий, напряженный звук, в котором прорывались ноты страдания запредельного. Он осязаемо ввертелся в голову, разделяя ее надвое, как стрела застрявшая.

«Да меня убили!» — ясно понял Петр, однако прежде чем обеспамятеть, снова увидел мельника, все так же стоящего, уже в обличье человека и темным, давящим взглядом своим умертвляющего последние силы кожевенника.

Тела не было, только мысль кого-то жалкого, себя не осознающего, билась в темноте, отдельно от всего — кто я? Обрывки слов, непонимаемого значения, вопросы ясные в какой-то точке сознания, но которые невозможно выразить мыслью, ощущение своего «Я» как этой точки, не принадлежащей ни миру, ни человеку, ровный гул, сопровождающий стремительное движение во мраке, мертвом и бесконечном — и вдруг ощущение своих пальцев, вцепившихся во что-то холодное, реальное, земное, соединившее ощущения, мысли с телом человека, затормозившей безумный полет.

Петр осознал себя, но пошевелиться не мог, глаза не разлеплялись, только холод в судорожно сжатой руке давал ему ощущение жизни. Он вспомнил мельницу, превращение старика, видение князя, свои бесплодные усилия узнать у мельника правду о боярской силе и ее уязвимости. Потом он понял, что пальцы его глубоко пробили мерзлую землю, которая дала ему реальность и возвратила к жизни.

Он почувствовал свое тело, открыл глаза, с трудом сел, привалившись к еловому стволу. Мысль о возвращении упыря придала ему новых сил, он вскочил, желая увидеть мельницу и понаблюдать за ней, однако со всех сторон его окружали спящие зимние деревья, да близко журчал незамерзающий ручей.

Петр подумал, что нечистая сила занесла его в глубину леса, чтобы плутал там до смерти от мороза и голода. Черное, уже ночное небо казалось лежащим на последних высоких ветках деревьев, шумевших при порывах ветра, сбрасывавшего с них небесную чернь. За ней открывался небосвод, сияющий холодными, отрешенными звездами.

Кожевенник брел, натыкаясь на деревья, проваливаясь в снег, застревая в буреломе, стараясь во время просветов в тучах и появления лунного света определить, где он, и путь к дому.

Казалось, что ночь близится к концу, ему было жарко от слабости и борьбы с чащобой, но даже прежде пути домой он хотел увидеть мельницу, убедиться, там ли боярин, или видение это было происком нечисти. Выбираясь из особо заплетенной чащобы, в свете на мгновение выглянувшей луны, увидел он белеющею снегом тропу, по которой шел к мельнице. Но вместо вырубки, на которую выводила раньше тропа, сейчас она упиралась в деревья, почти смыкающиеся стволами. Понял Петр, что и сама мельница, и место, на котором она стояла, исчезли вместе с мельником. Он никогда не сможет узнать, в чем заключена непобедимость боярская, колдовская, против которой человек смертный бессилен. Не думал Петр, что тяжесть на сердце может увеличиться, но невозможность отомстить за сына подавила его дух, надежду в возмездии найти успокоение.

Тропа вывела его к дому. Он понял, что ночь только начинается, а колдовская морока замутила ему голову, заставив короткое время принять за целую ночь. Он постоял перед домом, желая прийти в себя и не показать жене пережитого им ужаса. Отряхнулся от снега, вытряс из волос сухие листья и обломки веток, набившиеся в чаще, где он потерял, не заметив, шапку. Войдя в теплый дом, увидел Спиридона на лавке возле окна, хлеб на столе и сидящую рядом Аграфену, с тревогой глядящую на дверь:

— Слава Богу, ты пришел. Почему так поздно? Спиридонка уж какое время назад закрыл мастерскую.

— Заглянул к Игнату насчет кожи, да ты знаешь его, балабола, так заговорил, что про время забыл. Давай, что есть, горячее, замерз что-то по пути домой.

Аграфена уже доставала из печи котелок, источающий аромат похлебки с сухими грибами. Ослабев от мыслей тяжелых, блужданий по лесу, Петр ел быстро и жадно, на него непохоже, обмениваясь с женой короткими замечаниями. Спиридон, тихо сидевший на лавке, думал о своем — он понял, что хозяин обманул жену, поскольку знал, что Игнат намедни уехал по своим делам. Да и видел парень, что Петр, выйдя из мастерской, завернул к лесу, в котором делать ему было нечего, если только не запала безумная мысль разобраться с нечистью на мельнице.

Глава 8

Дорога подмерзла. Вечерело. В морозном воздухе издалека слышался дробный цокот конских копыт. Если бы кто внимательно присмотрелся к летящей кавалькаде, то был бы немало удивлен. Не все кони ступали на промерзшую дорогу. Некоторые всадники будто бы скользили в воздухе, не касаясь копытами земли. Впереди скакал боярин Воротынский.

Ох, как не любил он проезжать эти московские окраины, везде здесь от каждого дома шел дух благопорядочности и благонравия. Каждый в своем убогом домике крестился и молил о чем-то своего бога. От каждой такой молитвы у боярина по телу скользили морозные мурашки.

И мысли этих жалких людишек простые и бесхитростные, казалось освещали их дома ярче лучины и огня очагов. Да и чего они могли еще желать, кроме мира и покоя, ныне присно и вовеки веков. Ничего, скоро придет настоящее время, время истинных хозяев жизни.

Воротынский задумался, бесовский конь как-то неловко оступился, переступил в нетерпении копытами, когда сбился с ритма, да и поскакал себе дальше.

Только последний корочун увидел, что произошло и осклабился в мерзкой ухмылке. Хотел он протянуть свои грязные руки к душе затоптанного ребенка, но так тот был невинен и чист сердцем, так много света и тепла переполняло его при жизни, что корочун заворчал и в злобе поскакал дальше.

Всадники в молчании неслись по дороге. Вот и палаты боярина скоро. Кони бесовские даже не запыхались.

Чудные кони, удивлялись конюхи, не потеют, глаза у них какие-то не приведи господи. И в конюшню их заведешь, так другие лошади сразу волноваться начинают, копытами бью, ржут. Нечисто, видать здесь дело. Но кто ж против всесильного боярина пойдет. Да и что сказать можно? Что конь после скачки не вспотел, не запыхался. Лучше молчать, да таиться, супротив силы не выступать. Плеть обухом не перешибешь, вот и весь сказ.

Мрачные всадники въехали в богатое боярское подворье. Из теплой конюшни к ним тут же выбежал конюх и его помощники. Сначала помог хозяину слезть с седла, а потом вопросительно уставился на него, ожидая приказаний, что дальше делать.

Никто из слуг никогда не осмеливался смотреть Воротынскому прямо в глаза. Всегда старались смотреть мимо, чтобы не встречать этот странный холодный недобрый взгляд.

— Мою лошадь и боярина Бардина отведи в конюшню, вытри, накорми, но сперва поводи — пусть отдышатся, да остынут. А других коней прямо здесь привязать следует. Они ничего не боятся, ни мороза, ни снега, ни таких воров и бестолочей, как вы. Чего стоите, рот раззявили. Пошли, пошли, лодыри, лежебоки.

— Ишь, злой какой, никогда слова доброго не скажет, — проворчал молодой конюший.

Спутники боярина не стали дожидаться помощи слуг. Они скользящим движением спустились на землю и последовали за Воротынским.

В большой зале уже собралось человек двадцать. Они разом прекратили разговоры и повернули головы в сторону вошедших.

Возглавлял процессию сам хозяин. Рядом с ним шествовал боярин Василий Бардин, — был он высок ростом, с нездоровым румянцем на лице и детскими пухлыми губами.

Чуть поодаль поспешал за ними сын мелкого князя — Григорий Хурбин. Красавцем его никто бы не назвал. Князек косил на правый глаз и был богат на бородавки огромных размеров.

Разрумянившиеся с мороза, они представляли собой разительный контраст со своими спутниками. Их было семеро. Пятеро были как-то все на одно лицо. Не то, чтобы совсем близнецы, что-то очень похожее на партию серых, старых, хорошо застиранных носков. Не одинаковые, но сильно друг на друга похожие.

— С хорошими новостями или нет? — задал вопрос высокий костлявый старик, кутающийся в меховую накидку.

Хотя Никифоров стоял совсем рядом с горящими в очаге углями, он все кутался и даже, казалось, дрожал от холода.

— Скоро все сами узнаете, — хитро играя глазами, ответил Воротынский. — Немножечко терпения. Давайте господа хорошие, подождем, отдыхайте, не долго уже ждать.

— Говорят, — не унимался старец, — что новый царь уж больно своенравный. Ногой топнет, так все должны его слушать. Возражений не терпит, с холопами якшается. Ну и времена наступили.

Когда он закончил последнюю фразу, то оказался в полном одиночестве. Его историю о том, как все было, в далекие дни его молодости, все знали чуть ли не наизусть. Сейчас же всем было куда интересней познакомиться с пятью незнакомцами.

Воротынский, Бардин и Кубин — то были свои. Люди. А другие пятеро — нелюди. Какие они и что заставило прийти на помощь боярам в их нелегком противостоянии с новым царем.

В это время к хозяину неслышно подошел ключник и смиренно склонив голову принялся о чем-то докладывать. Воротынский слушал доклад, видно ему все нравилось в отчете, лишь в конце он поморщился и коротко бросил — «будем ждать». В это время к нему подошел высокий широкоплечий мужчина в богатом наряде. Несмотря на атлетическое сложение, лицо у него было нездорового, синюшного цвета. И ходил он странно, казалось, что он не ступает, а скользит по полу. Причем старцу у камина не раз казалось, что незнакомец может вообще обходиться без пола.

Никифоров впервые присутствовал на подобном сборище. Он не мог похвастать наследниками, но богатство за жизнь скопил немалое. Золото и драгоценности, роскошные одежды и ценная утварь, да разве все перечислишь, что было припрятано у богача.

Кубин, его сосед, рассказал, что бояре готовят протест против действий нового царя. Выступать против царя — дело неслыханное по дерзости. Но царь, как многие считают, не настоящий. В конце концов, любопытство взяло верх и Никифоров приехал посмотреть, что затевает боярская молодежь.

К своему удивлению, старец, кроме потомственных бояр, встретил у Воротынского много незнакомых лиц. Странные какие-то они были, лица у многих такие будто бы их через неделю после погребения выкопали, в роскошные одежды нарядили, да пустили гулять по белу свету.

Уж что там втолковывал незнакомец хозяину, только он как-то быстро спохватился, позвал ключника и велел подавать на стол. Все веселее глядеть стали. За столом расселись, угощения ждут. А разговор все вокруг нового царя вертится, каждый норовит о своем сказать, никто никого не слушает.

Тут двери растворились и заспешили слуги с подносами, на которых чего только не поставлено. Хозяин расстарался, были тут рябчики, баранина соленая и печеная, язык, лосина, зайчатина в латках и соленая, куры жареные, жаворонки, потрошки, свинина, ветчина, караси.

Не забыли и о рыбе. Слуги принесли леща на пару, лососину, белорыбицу, осетрину, спинки стерляжьи, белужину, лещей на пару, уху с шафраном, уху из окуней, из плотиц, из лещей, из карасей. А также белорыбица свежая, стерлядь свежая, осетрина свежая, щучьи головы с чесноком.

Тут уж гостям стало не до разговоров. Дружно заработали челюсти, кто посмотрел бы со стороны, так решил бы, что гости специально целую неделю не ели, голодали, чтоб вдоволь набить желудок у Воротынского.

Ели гости много, обильно запивали вкусными напитками, которых также принесли в изобилии. Были здесь и мед, и квас, и пиво. Никто не остался голодным. Но вот уже и насытились гости дорогие, и сверх поели и запили. А когда совсем уж больше есть не могли, опять завели разговоры о том, что так волновало.

За обильной трапезой кто не замечал, кто не хотел замечать, а кто и был посвящен во все дела хозяина, только дивно стало Никифорову глядеть на некоторых незнакомцев. Они и есть не ели, и не пили, только по сторонам все зыркали. Глазами какими-то бесовскими.

«Зря поддался я на уговоры, — подумал старик, — чего сюда приперся, сидел бы сейчас дома, отужинал бы, да ко сну уже готовился. Уходить надо, быть беде, чует мое сердце». Странным еще ему показалось, что когда он подходил к некоторым гостям, то они от него отскакивали, как черт от ладана.

Быстрые, хорошо вышколенные слуги скорехонько навели порядок. В комнате пригасли свечи, а потом разгорелись с новой силой. В комнате стало светло как в самый яркий солнечный день. Все немного оробели, стали держаться поближе друг к дружке. Все да не все. Незнакомые бояре стали будто ростом выше, размером больше. Глаза еще сильнее загорелись.

«Неужто не успел? — с тоской подумал Никифоров, — прямо на бесовский шабаш угораздило меня попасть».

Стена с входной дверью медленно растаяла, за ней все увидели огромную лестницу, по которой спускался высокий чародей.

— Это могущественный Велигор, самый сильный чародей, который может сделать все, что пожелает, — зашептали гости.

Колдун остановился и принялся оглядывать собравшихся. Тяжелый взгляд скользил с одного гостя на другого.

Потом застыл на боярине Никифорове.

— Как этот сюда попал? — загремел могучий бас колдуна. — Что он здесь делает?

Воротынский мелким бесом подскочил к чародею и залопотал что-то возле самого уха. Велигор досадливо отмахнулся и грозно уставился на старца. Вернее даже не на самого Никифорова, а на панагию, которая висела у него на шее. Нагрудное изображение Богородицы принадлежало еще деду Никифорова. А потом перешло к его отцу, а от отца уже к нему.

Велигор ударил изукрашенным скипетром оземь. Тринадцать ярких молний сверкнули, собрались в мерцающий шар и ударили в старика. Не ожидавший нападения, Никифоров отшатнулся, но удержался на ногах. Молния отразилась в святой панагии и распалась на огненные куски, которые зашипели и погасли.

Но в этот момент сзади к старому боярину подскочил Кубин, он сорвал изображение Богородицы с его шеи. Велигор одобрительно кивнул головой, вновь ударил скипетром оземь. Смертельный шар на ходу обернулся острым клинком и срубил голову несчастному старцу.

Испуганные таким концом пиршества, бояре приутихли. Нечисть же, которая только принимали облик людей, обрадовалась, зашумела и бросилась на тело убитого. Ворча как бешеные собаки, они стали грызть плоть старика и обгладывать его кости.

— А теперь вернемся к делу, — очень довольный собой, проговорил Велигор. — Вы уже, видели, что бывает с теми, кто не хочет быть с нами. Кто-нибудь хочет передумать, отвернуться от нашей борьбы?

— Нет, нет, — раздались жидкие голоса. — Мы с тобой, Велигор, веди нас. Говори, что делать. Мы вмиг исполним все твои приказы.

— Кто из вас знаком с мерзкой девкой по имени Оксана? — вопросил колдун.

Помня о крутом нраве Велигора, бояре не стали рассказывать о своих знакомых Оксанах, ибо боялись гнева чародея. Лишь один гость, утирая кровь со рта, продолжая громко чавкать, пробурчал, что нимфа совсем забыла всякий стыд. В глаза лезет, пакостничает. Давно управу нужно на нее найти.

В подтверждении своей правоты, он громко рыгнул и сплюнул на дорогой ковер.

— Я пытался с ней совладать, — откуда-то из-под стола донесся гнусавый голос. — А она мне два зуба передних выбила. Сквернавка. Теперь я свистеть не могу, только слюни пускаю.

— Кто же ей помогает? — недоуменно спросил Бардин, разводя руки в стороны. — Мы все на стороне великого и могучего мага и чародея. Зачем нам эта глупая нимфа?

— Хорос, Лель и прочие, те, о которых умные люди уже знать не желают. Забытые боги помогают забытым волшебницам и нимфам. Пока хоть один человек вспоминает их добрым словом, они наполнены силой.

— Разве можно запретить думать и уничтожить память? — засомневался Воротынский.

— Если хотите власть получить, вкусно есть, сладко спать — то сможете, — отрезал Велигор. — Тем более, что скоро придет на помощь вам воинство сильное, на вид странное. Но в их руках ваша будущая судьба.

Ободряя и подбадривая собравшихся бояр, изрядно напуганных скорым на расправу колдуном, Велигор и сам хотел бы верить, что люди, которых он спас, а некоторых вообще вернул к жизни, сумеют помочь ему.

От царя еще совсем молодого шла какая-то огромная сила, только на престол взошел, а уже все хочет к рукам прибрать. Нужно спешить. Бояре помогут царя свалить, а чужеземцы убьют нимфу, которая стала связующим звеном между прежними богами славян и нынешними людьми.

— Я ценю тех, кто мне верно служит, — напоследок сказал Велигор. Он достал из широкого плаща старинный свиток и протянул Воротынскому. — Вот грамота, в ней сказано, что ты есть прямой наследник безвременно почившего боярина Никифорова. Все, что было накоплено им и его семьей за долгое время, — твое. Бери и помни, кто твой хозяин.

Воротынский замер от неожиданности, а потом ринулся к колдуну, чтобы поцеловать у него руку. Велигор не стал дожидаться наследника, потому что терпеть не мог слюнявых поцелуев. Потому он счел за лучшее эффектно удалиться в клубах дыма и свете адского пламени.

Глава 9

Сам вид Петра, как лук натянутого, утверждал Спиридона в его догадке. Своей семьи парень не имел. Когда было ему года три, ехал он с родителями и старшим братом, тоже еще ребенком, с ярмарки, после продажи берестяных поделок, которым занималась вся семья. На пустынной дороге напали лихие люди, отобрали жалкие гроши, лошадь с повозкой, а седоков убили. Спиридона заметили после, и просто зашвырнули в лес, в кусты, вместе с маленьким лукошком и лежащим в нем пряником, купленным на ярмарке.

Там его и подобрал ехавший через время Петр, обращался, как с родным, и до, и после рождения сына, и парень был истово предан ему. Видя горе хозяина, понимая желание мужчины, главы семьи, отомстить за гибель сына — и тем самым не сына вернуть, ибо сие невозможно, но хотя бы видимую справедливость восстановить — парень страстно хотел помочь Петру, возвратить ему прежнюю уверенность, надежность, достоинство.

Слышал Спиридон разговоры не только о мельнике, боярском колдуне, но и о потворной бабе, живущей глубоко в лесу. Знала она, кто приближается к ее избе, и, если не хотела видеть просителя, умела закрутить его ложными тропами, которые в конце выводили изнемогшего человека к тому же месту, от которого он шел. Но если решала помочь, то исполняла желания честные, вреда хорошим людям не наносящие.

Решил Спиридон идти к колдунье, за хозяина просить, одарив ее за труды достойно.

Утром, сказавшись больным и хрипло кашляя, остался в своем углу за занавеской, дожидаясь, пока уйдет хозяин, а затем и хозяйка, полоскать белье на речку. Спрыгнув с лавки, выдвинул сундучок, содержавший все его достояние, представлявшееся парню столь же богатым, как и царская казна.

Вынул из него плетеную корзинку, с которой спасся от разбойников, взял тряпицу не первой свежести и уложил в нее камешек, найденный на берегу реки, имевший форму сердечка и изумительно гладкий, первую сделанную в учении самостоятельно вещь — плетеный кожаный поясок, легкая кривоватость которого восполнялась усердием, проявленным при его изготовлении, да сухое осиное гнездо, которое он часто разглядывал, удивляясь совершенству строителей — это были главные ценности для приношения.

Кроме того, положил в корзинку левашники с брусничным вареньем, да опресноки. Подумав, добавил связку сушеных грибов, три румяных яблока-скрута. И, неизвестно зачем, положил комок сандрика, рачительно запасенного, благо вокруг в изобилии росли кусты можжевельника. Принятие таких даров, по мнению Спиридона, обязывало колдунью к оказанию весьма существенной помощи.

Едва дождавшись воскресенья, возвратясь с семьей из церкви, взял из своего сундучка завязанную в уголок тряпицы мелочь, что давал ему Петр, да Аграфена подбрасывала на пряники, отправился парень в лес, искать помощи у колдуньи. Красное зимнее солнце, уже говоря о весне, поднялось над горизонтом повыше, торжественно просвечивая сквозь опушенные инеем деревья, вздымающиеся к голубому светлому небу.

Хотя Спиридон сошел с дороги, приблизительно зная, что ведунья живет недалеко от лесного источника в самой середине леса, куда никто не ходил, боясь встречи с ней, идти было легко, ноги не вязли в снегу нехоженом, и у парня мелькнула мысль, что колдунья видит его и ждет, разрешая приблизиться. Это соображение заставило его несколько оробеть, но решимости не убавило.

Неожиданно перед ним открылась просторная поляна, в центре которой вода тонкой струйкой бежала из источника и пропадала среди лежавших вокруг камней, влажных, но не покрытых снегом и льдом. Чуть в стороне стояла деревянная избушка, почти скрытая ветвями растущей рядом сосны. Сквозь них пробивался дым из печи, выходящий через приотворенные двери.

Постояв на опушке, собираясь с духом, Спиридон подошел к избе. Тихонько постучал, вопросив в приотворенную дверь: «Есть кто живой?» В ответ послышалось приглашение: «Входи, не бойся, дверь открыта» — голос был ясный и удивительно нежный.

«Господи, оборотни», — мелькнула мысль. — «Шел к колдовке, а забрел в дом молодицы. Не иначе, заплутало меня чародейство».

— Раз постучал, входи, имел храбрость на путь решиться — не теряй ее, когда пришел, — вновь раздалось из-за двери.

Перекрестившись, парень вошел в избу. Пахло в ней дымом, топили по-черному, но он не докучал, глаза не ел, создавая лишь дымку легкую, устремляющеюся к двери, да неожиданное чувство покоя и уюта, отпечаток которых лежал на всем, особо выделяя хозяйку.

Сидела она на лавке, свободно сложив руки на стоящим перед ней чисто выскобленном столе. Белые доски подчеркивали темноту, заменившую с годами тяжкого труда молодую светлость и прозрачность кожи, превратив ее в подобие скомканной небрежно коричневой бумаги. Столь же древним выглядело и ее лицо, однако эти проявления старости не были неприятны, поскольку жизнь и молодость не покинули глаз, ярко голубых, проницательных и заинтересованных. Они составляли общее выражение лица, проглядывавшее сквозь покровы старости, желающие эту жизнь и молодость стереть, похоронить в прошлом.

Старушка была худощава, росту среднего, поскольку над столом поднималась невысоко, опрятна в одежде, излучая общее впечатление чистоты. Такой же чистотой сияла избушка, пропитанная запахом трав, с легким привкусом дыма. Они висели в пучках по стенам, в несколько рядов приспособленные под низким потолком. Отдельно, за отодвинутой сейчас занавеской, висели сушеные ящерицы, змеи и лягушки, стояли горшочки, плотно обвязанные чистыми тряпочками.

Под окошком, затянутым бычьим пузырем, стоял важно большой деревянный сундук, искусно украшенный выжженным орнаментом, с коваными углами и столь же любовно сработанным металлическим замком-щеколдой, тонкими металлическим полосками, опоясывавшими сундук в два ряда.

«Наверное, прячется там потайное, колдовское могущество», — подумалось Спиридону.

Вид старушки умерил опасения парня, однако до начала разговора счел он правильным показать свои благие намерения, одарив старушку, с чем и метнулся к столу, брякнул на него узелок с завязанными деньгами, немало ошеломив ее и заставив откинуться назад. Тут же она улыбнулась, сказав:

— Садись, парень, допрежь денег поздороваться следует, да рассказать, с какой заботой пришел.

Спиридон смутился — и вправду пнем бессловесным в избу ввалился, здоровья не пожелав хозяйке.

— Здорова будь, бабушка, — сказал он. — Пришел я к тебе по нужде великой, затем и благодарность принес.

Спиридонка замолчал, не зная, как приступить к делу. Сперва ведь следовало вызнать способности старушки, а прямо спросить духу не хватало. Старушка, ясно улыбаясь, молча смотрела на него, лишь ласково поглаживая неизвестно откуда взявшегося толстого кота.

«Не черный», — с облегчением подумал Спиридон, который котов вообще не жаловал, считая, что они у человека его силу забирают.

Не в силах долее терпеть молчание, желая как можно быстро добиться помощи для хозяина и вообще определить ситуацию, в которую попал, Спиридон, свекольно побагровев и вытаращив глаза, ляпнул, как с дерева сиганул:

— Правда ли, бабушка, что ты колдовка?

Засмеялась старушка:

— Все ждала я, как решишься спросить, вот ты и не замедлил. Нет, сынок, не владею я чарами колдовскими. Знаю, что людская молва обо мне бает, но все это наветы — один сказал, другой подхватил, третий переиначил, так и пошла гулять кривда.

— Но все же, бабушка, ты людям помогаешь, правда, те-то и хранят молчание, болтают же люди, которые тебя и в глаза не видели. Да и не нужна мне помощь черной бесовской силы, которая человека в кабалу к себе вгоняет. Слышал я, что существуют светлые силы, чистые заклинания, которые противоборствуют колдовству темному.

— Правда это, и раньше, в старину глубокую, люди почитали добрых духов и ждали помощи от них. Берегини защищали, берегли людей от упырей, оборотней. Всяк человек знал заклинания, носил обереги от нечисти. Каждое озеро, лес охранялись своим добрым духом. Вот и в источнике, что рядом с моей избой, живет дух. Вот и сейчас бог Ярило пробуждается от зимнего сна, будит леса, поля, деревья к новому рождению. В каждом доме за печкой, али за порогом домовик живет, за домом следит. Лошадей холит, если масть ему приглянется — его тоже уважать нужно. Почти забыли люди об этом, а зря, неровен час обратиться придется, ан дух и не поможет, не видя уважения к себе.

Она помолчала.

— Вот и к огню перестали бережно обращаться, а он первый враг нечистой силы, да и болезни прогоняет. Видишь, изба моя без дымохода, чтобы огню было сподручнее в избу смотреть да беречь ее.

— А что же батюшка Михаил не говорит об этом в церкви, не учит людей?

— Не пристало ему об этом говорить. Старые боги при новых князьях из почета вышли. Их только немногие уважают, и нет в том греха, ибо и те, и другие добру учат.

— А как же ты не боишься, вот намедни отец Михаил зело ведовством попрекал.

— Что же, живу я тихо, от людей далеко, в бедности и кротости. Никому зла не делаю, ворожбой не занимаюсь, почто святому человеку на меня зло держать?

— Но все же ты людям помогаешь?

— Помогаю, чем могу, лгать не стану, но не всем, а лишь зла в сердце не держащим.

— Как же ты можешь узнать про это?

— Не могу словами выразить, это как глаза сердца моего человека видят. У меня в роду все такое умение знали, травами целебными, заклинаниями особыми, оберегами могли помочь нуждающемуся. Только люди недобрые, про то прознавшие, обвинили маму мою в колдовстве, убили ее, и отца моего. Видишь сундук кованый, то мне отец сладил для приданого, как раз меня замуж хотели выдать. Но не суждено мне было семьи иметь, как черные тучи людской молвы злобной стали собираться, так и жених мой убег, испугался ведьминой дочери. И хоть скольким людям помогли — никто не заступился, добро не вспомнил. Вот с тех пор я и живу в лесу, подальше от всех. Правда, те, кто побоялся против убийц родителей пойти, помогли в тайне от всех избу поставить. В ней я и живу уж сколько лет.

— Бабушка, поможешь ли ты мне жизнь вернуть хозяину моему и жене его?

— Что ж, сказывай, в чем беда, погляжу, по силам ли мне дело это.

Спиридон стал подробно рассказывать, что за горе настигло Петра.

— Как убили бояре его сына, — продолжал Спиридон, — хотел Петр идти биться с самым их главным, боярином Воротынским. Да дядька Потап и я отговорили, слышали, что знается боярин с нечистой силой на мельнице, и сила та сделала его неуязвимым для врагов его, честных людей.

— О кознях мельника знаю, да и не мельник то. Мельник давно помер, а это упырь под его личиной скрывался. И что ж, хозяин твой не поверил вам?

— Не то, что не поверил, но сомнения его одолели, и отправился он на мельницу все разузнать самолично. А как вернулся, был сам не свой, ничего не рассказал, но понял я, что была у него сшибка с упырем, и тот хозяина победил. Теперь ходит он лицом черный, не знает, как убивцам сына отомстить. А как он мне вместо отца родного, решил я идти к тебе за помощью.

— Так вот почему исчезла мельница, — задумчив молвила старушка. — Ее тайна открыта и, хоть сильны бояре, но все ж не решатся открыто признать с нечистым дружбу. Нет у меня силы, которая помогла бы хозяину твоему бояр победить, но лесные духи, о которых у нас речь была, всегда со злом борются. Могут и тебе помочь, если придешь к ним с просьбой искренней и дарами богатыми. Я живу в чащобе, но есть в лесу места, куда никогда человек не ходил, боясь заплутать да сгинуть, что в лесу, что в болоте, которое зеленой поляной видится. Живет там Змей древний, силой владеет могучей. Если твердо решил своего добиться, иди к нему с просьбой.

— Спасибо тебе, добрая душа, за совет. Пойду домой, соберу дары, да и отправлюсь к Змею, просить за хозяина.

— Постой, — сказала травница, поднимаясь с лавки. — Дам я тебе оберег небольшой. Он подсобит, если что не заладится со Змеем.

Она открыла сундук, покопалась в нем и вынула маленькое деревянное изображение белого коня.

— Это божество — Хорс, — сказала старушка. — Он единит людей и богов, и поможет Змею принять решение помочь тебе. Деньги свои возьми, мне они не нужны, а тебе еще могут понадобиться.

— Еще раз спасибо тебе, живи с миром, пусть злые люди не смогут навредить тебе. Прощай.

Глава 10

Старик устал. Дорога подмерзла, приближался вечер, все устали. Хотелось есть и спать. «Руководитель чертов, — злобно думал Старик. — Дорога сама приведет. Куда, хотелось бы мне знать».

Сначала тропа была ровная и чем-то напоминала мультяшную, веселую и солнечную. Невозможно было представить, что все, что с ними приключилось, действительно правда. Даже бой с лешими напоминал эпизод из многочисленных фильмов, сказок, боевиков.

Но потом грозная реальность заявила о себе изредка срывающимся снежком. Лес незаметно стал темным и мрачным. Старик и его команда приуныли. Позади раздались хлюпающие шаги. Кто-то спешил за ними вдогонку. Возможно, с враждебными намерениями.

Босс велел остановиться и занять круговую оборону.

Сань и Вань принялись бестолково озираться по сторонам. Игорь держался поближе к папаше. Так как у него было самое мощное оружие. Клык приготовился к бою. Мимо них проскакало какое-то существо. То ли волк, то ли лиса. И вновь тишина. Ожидание становилось тягостным, на сердце заныло от тревоги.

— Я от чародея Велигора, следуйте за мной, — послышалось из-за густых обмерзлых кустов.

Старик быстро обернулся. На дорогу вышел мужичок в драном зипуне, облезлой шапчонке. Руки без варежек, из дыр в сапогах вылазят черные пальцы с длинными грязными ногтями.

— Да, каков хозяин, — таковы и слуги, — насмешливо сказал Игорь. — Хорошего ты босса оторвал на старости лет, отец.

— Странные вы, люди, — промолвил незнакомец, — какая разница, во что человек одет. Али под венец со мной собираетесь? Вам главное к теплу добраться, поесть, попить, отдохнуть. Или как? Ну, не нравится мой вид, пусть будет по-другому.

Одежда на мужичке стала таять, меняться, вертеться. Путники и глазом моргнуть не успели, как перед ними стоял высокий широкоплечий боярин в роскошном одеянии.

— Пошли, — поторопил он, — нечего на дороге стоять, внимание привлекать. Слишком много вокруг царевых шпиенов ходит.

— Ни слова, — прошипел угрожающе Старик на сына, который судя по недобро скривившемуся лицу, собирался сумничать, а возможно наговорить гадостей незнакомцу и надерзить.

С видом оскорбленным и обиженным Игорь поплелся позади всех, что-то бормоча себе под нос.

— Я вот чего не пойму… — начал Санька.

— Странно, что ты вообще говорить умеешь, урод, — резко оборвал его Игорь.

— Конечно, умею, это только коровы не говорят, а мычат, — радостно возвестил Сань, после недолгого молчания, он продолжил. — Так вот что я хотел сказать, если этот мужик может так превращаться, то он есть по всему — волшебник. Верно я говорю?

— Дело говоришь, — авторитетно подтвердил Вань.

— Так чего ж мы плетемся по грязной дороге, вместо того, чтобы мчаться в золоченой карете? Или, что еще лучше, взял бы и перенес нас в гостиницу. Раз — и готово.

— Эй, проводник, — позвал Старик. — Чего бы тебе нас сразу не доставить на место. Вместо того, чтобы ковылять и спотыкаться по мерзлой тропе.

— Красиво говорите, но все сплошь чушь какую-то. Являемся мы на ведьмином помеле или, обратно, в ступе. Сгореть от святой воды хотите или от святого креста погибнуть? Топайте, как велел Велигор, лучше молча. Не люблю болтунов, у них кровь жидкая.

Притихшие путники молча следовали за проводником.

— Близко уже, — усмехнулся лже-боярин, — несовершенные вы существа, вон несколько шагов прошли и запыхались.

Увидев вдали какие-то строения, команда оживилась и прибавила шагу.

Не прошло и десяти минут, как они входили в небольшое, но богато изукрашенное имение. Молчаливые слуги провели их к горящему очагу, накрыли на стол и также молча удалились. Разомлевшие после сытного и плотного обеда Сань и Вань уснули на толстом ковре на полу. Игорь растянулся на широкой лавке, на которую заботливая рука служанки набросала медвежьих шкур.

Старик и Клык ждали, что скажет посланник колдуна.

Молчание нарушил Старик, которому надоела неизвестность.

— Итак, с чем пожаловали? — несколько развязно спросил он.

Посыльного он считал чем-то вроде мальчика на побегушках, потому не считал нужным с ним особенно церемониться.

— Вы понимаете на каком свете сейчас живете? — насмешливо поинтересовался хозяин имения. — И с кем говорите?

— Мне без разницы. Дело есть дело, отдать долг твоему хозяину и разбежаться с ним в разные стороны. Вам — назад в могилы темные. Ибо, по всем статьям, мы где-то в дремучем и не самом лучшем прошлом. Нам же всем назад — к свету и жизни, солнцу и пляжам. Вот как я понимаю ситуацию. Я не прав?

— В общем и целом — правы.

— Давай, выкладывай по-быстрому, чего хотел сказать.

— Дед царя молодого, да и отец его были людьми неглупыми и умели благодарить тех, кто служил им верой и правдой.

— И я такой же, — похвастал Старик. — Кто со мной — тот золотой, кто против меня — потеряет потроха. Вообще-то, там как-то иначе говорится. Но суть такова. Продолжай.

— Со временем, многие удельные князья все больше теряли свою независимость да и фамильные уделы тоже.

— Короче, удельные князья в Москву приперлись, а там своих нахлебников уже полным-полно. Царя обхаживают, служат, друг дружку подставляют. С тех пор ничего не изменилось во всем мире, — прокомментировал Старик.

Сань и Вань проснулись от громких голосов.

— Удельный князь, ишь ты, слова какие. А кто это удельный, тот кого «уделали» или тот, кто сам, это самое, у…ся? — раздумчиво спросил у товарища Санька.

И было в его вопросе столько напряженной озабоченности, будто от ответа зависела ну никак не меньше, чем судьба всей Солнечной системы.

— Велигор он, конечно, пришлых поддерживает, — уточнил Клык, хитрый и расчетливый ум которого быстро просчитывал ситуацию. — Небось против нового царя ополчился, чтобы его место занять.

— А тебе-то какой резон его поддерживать, нелюдь? — спросил Старик у хозяина.

— Людишки плачут и страдают, а мы, корочуны, от их слез только сильнее становимся. Чем больше горя на земле, тем нам вольготнее и привольнее. Нас больше — вас меньше. Но суть в другом. Обещал Велигор, что мы будем по земле ходить, где вздумается, в своем виде, который нам присущ от рождения.

— Лихие времена могут наступить, — подытожил Клык. — Чего ж от нас требуется.

— Задание простое, для вас привычное. Найти и уничтожить грязную девку нимфу по имени Оксана.

— Не про нее ли говорили, что ей помогают сами древние боги? — озабоченно поинтересовался Клык.

— Ты меньше слушай, кто что говорил, — посоветовал корочун. — Ты в них не веришь, ты о них не знаешь, значит, они для тебя просто не существуют. А коли не существуют, то и вреда причинить не могут. Арифметика простая.

— Так вот почему Велигор не может при всей своей силе с ней справиться.

— В корень смотришь, Старик. Умный ты. У тебя есть два недостатка, от которых тебе при всем желании не исправиться. Хотя от одного тебе могут и помочь избавиться.

— Это что ж за недостатки ты во мне нашел, нелюдь? — удивленно вопросил Старик.

— Твое человеческое происхождение и твой никчемушный сын.

Ответ Старику не понравился, но он решил не обострять ситуацию. Просто при первом удобном случае ткнуть в нежить-нелюдь серебряным крестом или святой водой обрызгать. Приняв столь ответственное решение, босс немного успокоился.

Глава 11

Говорила травница, что живет в далеком лесу огромный дракон. Нужно только показать, что ты его уважаешь, понимаешь, какой великий, сильный, могучий. Если с подарком подойти, то, конечно, зеленый подскажет, как найти управу на нечисть.

А погань эта развелась хуже тараканов за печкой. Шуршит и шуршит, людям честным жить мешает. Куда ж дальше, — сквернавцы на убийство решились. Это уж как лиса, если повадилась в курятник, то не прекратит свои походы, пока всех кур не перетаскает или на вилы не попадет.

Мысль Спиридона текла медленно и гладко. Он переходил от одной темы к другой, сам себе задавал вопрос и сам же отвечал. Иногда начинал говорить вслух. Или затягивал песню. Если бы его спросили, чего это он распелся и разболтался, то у него уже ответ готов. «Дорога длинная, чтоб не скучно было».

Но в глубине души Спиридон понимал, что все это от страха. Но кто ж не испугается встречи с драконом. Травница указала, куда идти, название леса диковатое — Мертвый лес. Старуха, правда, говорила, что такое название возникло, во время великого лесного пожара. Тогда лес практически весь сгорел. А что осталось, пугало людей обгоревшими ветками и стволами.

Это уже потом, со временем, лес вновь возродился к жизни. Деревья выросли, цветы расцвели, птицы запели, драконы запорхали. В Мертвом лесу должен жить один дракон. В середине есть большой холм, почти гора, в ней — пещера. Вот там собственно дракон и проживает.

Бояться нечего, размышлял юноша. Иду с подарками, кроме того на моей стороне правда. Дракон Порфирий уже давно наблюдал за непрошеным гостем.

«Ходят по моему лесу, бродят. Грибы воруют, ягоды собирают. Чего они ходят, кто их сюда приглашал?» — сердито думал хозяин леса. — «А уж одежка у мальчишки, латаная-перелатаная. Да еще узел с собой тянет. Уж не собрался ли он пошвырять в меня камнями?»

Такая догадка обозлила Порфирия до невероятности. Он спрятался в пещеру и решил напугать мальца до смерти, чтоб другим неповадно было шляться по его владениям.

Спиридон остановился на краю полянки, перевел дыхание и принялся оглядываться.

— Добрый хозяин, — неожиданно тоненьким голоском позвал он, — выйди к усталому путнику. Разговор есть.

«Если бы я выходил к каждому усталому путнику, которые лазят по моим владениям, то мне пришлось бы жить под открытым небом, не встречаться с братьями драконами, не летать по синему небу. Счас выйду, жди», — бурчал про себя дракон.

Спиридон перевел дух и вновь позвал.

— Выйди, дракон, ну чего тебе стоит. А если не выйдешь, я сам к тебе приду, — не очень уверенно пообещал юноша. — Выходи, мы рассчитываем на твою помощь. Мы люди трудовые, понимаем, что помощь не будет за просто так. Мы тут собрали тебе дары. Ну, не знаю, мне кажется подарки хорошие. Сам выбирал.

«Уморил, — потешался в пещере Порфирий. — Сам выбирал, это значит, выбрал то, что надо. Экий самонадеянный, надеюсь клопов и блох не принесет с собой».

— Эй, ты! Нахальный юнец, почто кричишь, птиц разгоняешь, зверей пугаешь?

Зычный голос дракона раздавался по всему лесу. Волк, преследующий зайца, от неожиданности присел на задние лапы и лишился обеда, упустив добычу. Четыре синички попадали с дерева от страха.

— Жду я тебя по делу, наиважнейшему как для моего хозяина, так и для всего народа.

— Мне дела нет ни до твоего хозяина, ни тем более до твоего народа.

— Так не годится, — рассудительно заговорил Спиридон. — Вот был я у травницы, она мне все очень понятно рассказала. Дракону помочь ничего не стоит. Хочешь, покажу подарки, которые принес.

— А уж думал ты так до главного не доберешься. Показывай свои богатые дары, от души принесенные.

— Это ты правильно говоришь. Важна не цена, а внимание.

— Давай, открывай корзину, — поторопил Порфирий.

Юноша открыл крышку корзины и принялся неторопливо развязывать тряпицу.

— Постой, — остановил его дракон. — Дай угадаю. Первым, что ты мне дашь — двенадцать поросячьих окороков. Угадал?

Юноша почесал затылок. Ему не хотелось обижать незадачливого дракона, который даже не представляет, что столько окороков нельзя поместить в небольшую корзину. С другой стороны, чего можно ждать от дракона. Все ж таки не человек.

— Ни за что не отгадаешь. Но это не в упрек. Откуда ж тебе знать, что я туда положил.

Покопавшись еще немного, Спиридон достал левашники. Они были с брусничным повидлом, вкусные, из ржаной муки выпеченные. У юноши даже слюнки потекли.

— Это первое. С брусникой, — пояснил он. — Вкуснее не бывает.

— Как жаль, — притворно запричитал дракон. — Для совершения добрых дел на этой неделе нужны пироги с мясом, а не с брусникой. Мне жаль тебя, ты старался, но, к сожалению, ничего не получилось.

Спиридон не сдавался.

— Это еще не все, что я принес.

— Хорошо, — согласился дракон, — еще одна попытка никому не повредит. Итак…

— Связка хороших, сушеных грибов. Ни одного червивого, проверь сам. Можно так погрызть, или в щи положить или в пирог. Как хозяйка решит.

Юноша засомневался, есть ли у дракона вторая половина, но не стал заострять на этом внимания.

Он постарался изобразить на лице широкую добродушную улыбку.

— Какой сегодня день? — заполошился Порфирий.

— Среда, а что?

— Как что, всем известно, что грибы, полученные в среду, — для нас сущая отрава. Да ты недоброе, отрок, задумал. Извести меня хочешь, супостат?

— Ты, господин хороший, ошибаешься. Гляди, гриб хороший, вкусный.

В подтверждении своих слов юноша оторвал шляпку с гриба и стал жевать.

— Это что ж получается? — продолжал издеваться над доверчивым парнем зеленый. — Принес мне подарок, и сам же его сожрал. Ну и нравы у этих двуногих. А потом еще просят, чтобы им то сделали, это выполнили. Лети, дракоша, туда, сигай сюда. Лицемеры и отравители. Ладно, чего там еще припасено?

— Да вот, — растерянно протянул Спиридон, — кушай пресные лепешки. Как там драконы, употребляют их в пищу или нет?

— Употребляют, употребляют, дай сюда, попробую. Ложь на этот камень, сам возьму.

Не без опаски юноша достал румяные хлебцы и положил туда, куда велел хозяин.

— Ну-ка, счас пробу сымать буду, — от души веселился над простодушным просителем дракон.

Порфирий положил в огромную пасть несколько лепешек, быстро и с аппетитом прожевал, а потом заорал.

— Зачем ты камни и колючки в хлеб подмешал. Я из-за тебя все зубы сломал, рот исцарапал. Как же я теперь есть буду, придется видать помирать с голоду. И все из-за тебя, поганец. А еще о помощи просишь.

— Заешь тогда яблочком, — растерянно предложил подмастерье.

— Чем жевать-то, коли по твоей милости у меня теперь ни одного целого зуба нет. Давай сюда, не пропадать же добру. Эй, постой-ка. Теперь я знаю, кто ворует яблоки из моего сада.

К слову сказать, сада у дракона никогда и в помину не было, да и в лесу яблоки отродясь не росли.

— Не сомневайся, — стал уверять Порфирия юноша. — Яблочки из сада не твоего, вон сколько они пролежали, а будто сегодня с дерева сорванные.

— Ну, хорошо, — сменил гнев на милость зеленый насмешник.

Спиридон опасливо положил на камень фрукты. Дракон принялся хлопать крыльями и премерзким голосом стенать.

— Бедный, я несчастный. Люди уже так обнаглели, что стали приносить мне самые дешевые гнилушки. Ты бы мне еще конских яблок с дороги собрал и принес попотчевать.

Тем не менее, подарок не был возвращен, так как Порфирий тут же слопал сочные плоды.

— Это так сказать напоследок, — протянул парень комочек сандрика. — Я ее жую, чтоб зубы не болели. Попробуйте, дарю от чистого сердца.

— Лучше бы ты дарил от полного кошелька, — проворчал Порфирий.

— А теперь, когда дары отданы, самое главное. Уважаемый дракон, помоги людям бедным, которые не могут сами извести нечисть. Погань эта проклятая по домам развелась, среди бояр богатеньких. Нет на них ни силы, ни управы. Одна надежда на тебя.

— Ты правильно сделал, что пришел ко мне, — важно ответил хозяин. — Как можно отказать, если хороший человек о помощи просит. Можете на меня рассчитывать. Иди, себе с миром.

— А когда?

— Что когда?

— Когда рассчитывать-то? Я ж ничего еще не рассказал.

— Зачем слова попусту тратить? Мы, драконы, сами все знаем. У вас завелась нечисть, сами вы ее извести не можете, вот и решили прийти ко за помощью. Чего еще рассказывать.

Смутная догадка, что его водят за нос, мелькнула в голове Спиридона и растаяла.

— Чего хозяину и другим передать?

— Так и передай, — дракон задумчиво пожевал губами. — Дескать, обещал дракон прийти на помощь, вызволить из тяжелого положения. Да, так и передай.

— А когда?

— Что когда?

— Когда на помощь-то придете.

— Ну, это вопрос деликатный. Гляди, отрок. Из-за тебя у меня зубы сломаны, рот изранен. Кровищи я много потерял. Теперь есть не могу, опять-таки по твоей вине. Кто камни да иголки в пирожки из прелой муки и начинку с червями положил. Как ни крути — ты. Мы, драконы, если поранимся, лет сто раны заживляем. Обратно, пирожки не с мясом были. Таким образом, внимательно слушая, я тебе окажу большую услугу, — совет дам. Никому не говори, что только по твоей милости я не могу помочь твоим людям сию минуту. А теперь иди отсюдова. Мне отдыхать пора.

Дракон скрылся в пещере и закрыл вход огромным плоским камнем.

— Да он просто все время надо мной потешался. Не собирался он совсем нам помогать. Соврала травница. Да я и сам хорош. Три часа перед зеленой образиной унижался, лучшие яблоки отдал, пироги и лепешки свежие, чтоб он подавился.

Униженный и оскорбленный, Спиридон отправился по лесной дороге домой.

Глава 12

— Скорее, — произнесла девушка. — Мы должны спешить.

Хорс прибавил шаг. Они шли по узкой лесной тропе, и ему казалось, словно отовсюду глядят на него большие, недобрые глаза. Обычно Скорпион не привык беспрекословно подчиняться и плыть по течению, позволяя событиям решать собственную судьбу.

Однако то, что произошло с ним за последнее время, совершенно выбило его из колеи. Да, он умел быстро приспосабливаться к любым условиям и выживать в них. Но это не значило, что резкая перемена в его судьбе, нежданная и непонятная, будет принята им так же легко, как пара витаминов перед обедом.

Когда было время действовать, он не тратил времени на размышления. Он бежал, когда надо было спасать свою жизнь, с легкостью отнял оружие и коня у зазевавшегося боярина — и убил, раз пришлось.

Теперь настало время остановиться.

Подумать, осмыслить все то, что с ним произошло, разложить события по полочкам и надписать их — а потом выбросить все из головы, дернуть рубильник и отключить в ней мысли. Скорпион научился этому давно, еще когда не носил имя ядовитого паука.

Когда мозг становился пустым и свободным, казалось, что легкий лесной ветер омывает его, помогая успокоиться и вернуть душевное равновесие. Тогда правильные решения приходили сами собой, спокойно и уверенно, словно и не было позади бешеной гонки и сражения с огнедышащей тварью.

— Куда мы идем? — спросил Хорс.

Он знал, что не получит ответа. Однако ему не хотелось, чтобы его молчание насторожило прекрасную нимфу. Пусть думает, будто он по-прежнему вприпрыжку бежит за ней, словно собачонка на ремешке.

Скоро он успокоится, и вновь станет самим собой. Пока же, словно сложной машине, ему требовалось время на то, чтобы восстановить баланс всех систем. Да он и думал о себе, скорее, как о компьютере, нежели о человеке.

— Когда придем, узнаешь, — ответила Оксана.

Слишком много информации, слишком много эмоций.

Его мозг был перегружен и нуждался в отдыхе. Неторопливая прогулка по лесу — а после боя со змеем даже быстрый темп нимфы казался Скорпиону достаточно медленным — было лучшим средством собраться с мыслями, а потом веером выбросить их, словно колоду карт, и полностью отключиться.

Стоит ли оставлять Оксану в союзниках, или надо убить ее как можно скорее? Она беззастенчиво использовала его, и оставалось только гадать, как долго еще он будет ей нужен живым.

— Как тебе меч? — спросила девушка.

Он поднял глаза от тропы, чтобы ответить, и не увидел нимфу. Вот ведь стерва, подумал он, почти беззлобно. После того, что с ним произошло, злости в Скорпионе почти уже не оставалось. Оказывается, у нее тоже бывают свои пределы.

Значит, вздумала поиграть в прятки. Отлично. Только пусть не надеется, что он станет ее искать.

— Провалилась под землю, милая? — осведомился Хорс. — Не ушиблась, надеюсь?

Ответа не последовало. Он обернулся, и в душу его закралось странное подозрение. Скорпион привык к большим городам, мог легко разобраться в хитросплетении незнакомых улиц, однако в лесу все казалось ему одинаковым и чужим.

Однако сейчас ему казалось, будто стоит он совсем на другой тропе, нежели две минуты назад. И деревья вокруг стали иными — более высокие, и в обхвате гораздо шире. Росли они плотнее, и просветов между ними почти не виднелось — все закрывали запорошенные снегом кусты.

Отлично, подумал Хорс. Это же самая середина леса, и деревья здесь растут более древние. Мы же шли по окраине, совсем рядом с дорогой — а по кушерям богатые бояре вряд ли околачиваются.

Не мог же он не заметить, как случайно свернул не на ту тропинку. Да и нимфа не позволила бы ему так просто исчезнуть — по всему видно, что у красавицы имелись насчет него далеко идущие планы. Правда, оставалось только гадать, чем они обернутся для него.

На мгновение Хорс задал себе вопрос, как мог оказаться в самой глубине леса. Однако сразу же отбросил ненужные мысли. Слишком мало он знал о месте, в которое попал, и о царящих здесь законах. Гораздо важнее было выяснить — куда подевалась нимфа.

Скорпион постоял немного, ожидая, что полудница окликнет его, заговорит или начнет хотя бы кидаться еловыми шишками. Однако девушка и вправду словно провалилась сквозь землю. Кто бы ни перенес Хорса с окраины леса в эту чащобу, второго билета он не предусмотрел.

Нимфа осталась там, где они расстались. Он хотел было сам позвать ее, но быстро отказался от этой мысли. Незачем шуметь там, где водятся твари столь же опасные, как и налоговые инспекторы.

Посмотрев по сторонам, Скорпион не заметил ни одной таблички, наподобие «Налево пойдешь — в нос получишь, направо свернешь — ногу сломаешь». Посетовав на леность местной дорожной службы, он неторопливо направился вперед. Кто бы ни перенес его сюда — явно не затем, чтобы собирать желуди. Оставалось только продолжить путь и увидеть, кто это балуется в лесу.

Узкая тропа привела Хорса на широкую поляну. В центре ее бил источник — по всей видимости, теплый, раз не замерз зимой. Чуть подальше поднималась над снегом избушка — сложенная из бревен, и словно сошедшая со страниц детских сказок.

Только в книжках они обычно бывают покраше да чище гораздо, подумал Скорпион.

У него возникло неприятное ощущение, что придется приблизиться к странному домику и войти в него. Рука сама собой потянулась к кобуре на поясе, а нащупала только меч. Вытаскивать его из ножен показалось Хорсу смешным ребячеством — не на карнавал же он собрался, в конце концов.

Да и тот, кто его сюда заманил, вряд ли пропустил такую мелочь, как заговоренный клинок. Значит, не боится стали, или не собирается нападать.

Скорпион бросил взгляд в источник, надеясь, что оттуда кто-нибудь появится, и избавит его от необходимости заходить под низкие своды подозрительной избушки. Но вода всего лишь била чистым ключом, и Хорс, поморщившись, направился вперед.

Только сейчас он заметил, как стало холодно. Нимфа вела его по заговоренным тропам, где царили если не лето, то, по крайней мере, ранняя осень. Один цветной кусочек сдвинулся и сошелся с другим, совпав краями.

Оксана вела его к дракону. Змеи — существа холоднокровные, поэтому зимой должны впадать в спячку. Или жить в заповедных частях леса, где холодов не бывает. Теперь же он находился в обычной, не-волшебной чаще, поэтому и снег кругом.

Хорса слегка подбросило — он понял, что снова в форме и может четко и ясно мыслить. Это хорошо. Оставалось надеяться, что его не съедят в избушке — или в том, что притворялось деревянным домиком.

В лицо ему ударил запах дыма — противный и едкий, удушающий после чистого лесного воздуха.

«Вот как начались у людей экологические проблемы», — подумал он. — «Дым-то, небось, чистый канцероген».

За неимением противогаза, Скорпион постарался не так глубоко дышать, и перешагнул порог.

Внутри он увидел самое убогое убранство, какое только можно представить. Стол, две лавки, неуклюжий кованый сундук.

Такие дешевые декорации только в постсоветских сериалах бывают, подумал Хорс, и перевел взгляд на хозяйку. Седенькая старушка ничего из себя не представляла — ни дать ни взять бабушка, продающая на базаре укроп, перемешанный с петрушкой.

Старая ты дура, подумал Скорпион. Не могла внешней вытяжки сделать. И без того на ладан дышишь, так еще и легкие дымом гробишь. С такой печуркой даже курить не придется — вмиг все внутренности превратятся в рваные тряпки.

Он еще раз приказал себе дышать пореже и очень неглубоко.

Старушка смотрела на него добренькими глазами. То ли совсем с ума свихнулась, то ли обдолбалась травами, подумал Скорпион.

Требовалось начать разговор, а ничего вежливого на язык не просилось.

— Почему у домика ног нет? — спросил Хорс. — Разве он не должен поворачиваться при моем появлении?

— Бог с тобой, сынок, — старушка казалась озадаченной. — Что я тебе, Баба-Яга, чтобы в избушке на курьих ножках жить?

— А разве нет? — осведомился Скорпион.

Он уселся на лавку без приглашения. Вернее сказать, сам факт, что его перенесли сюда и разлучили с прекрасной нимфой — вот радость-то привалила нежданно! — можно было расценивать как красиво оформленный пригласительный билет.

— Я всего лишь простая травница, — отвечала старушка. — А вот ты мне скажи, сынок — люди совсем здороваться разучились? В последнее время, кто ко мне не придет, про это забывают.

— Наверное, дело в вас, — осклабился Скорпион. — А нельзя ли погасить печку? Здесь же дышать нельзя.

Старушка выглядела удивленной.

— Дым нечистую силу отгоняет, — возразила она.

— И вызывает рак легких, — ответил Хорс.

Он встал.

Старушка не казалась ему слишком опасной, хотя он и не питал иллюзий насчет невинной внешности — чьей бы то ни было. Но раз она пригласила его сама, пусть играет по его правилам.

— Хочешь поговорить, сделаем это снаружи, — произнес он. — Иначе у меня сейчас случится коллапс.

Не дожидаясь ответа, он поднялся и вышел. У источника было холодно; но одежда, подаренная ему нимфой, оказалась достаточно теплой. Да и в любом случае, лучше мерзнуть, чем коптиться заживо.

Злых духов отгоняет, видите ли. Ну и темный же народ здесь живет.

Любуясь на то, как вода играет у ледяных стенок родника, Хорс краем глаза следил за ковыляющей к нему старушкой. Наверное, волшебное кольцо на самом деле хорошо играло роль переводчика — в любом случае, старушка не подавилась сложным словом «коллапс», а заговорила, спокойно и доброжелательно.

Как заправский мошенник, подумал Хорс.

— Тебя, сынок, наверное, удивляет, что ты оказался здесь, — сказала она.

— В общем-то, мне плевать, — отвечал Скорпион. — Судя по вступлению, ты прямо горишь желанием все объяснить.

Старушка нахохлилась.

— Ничто в мире не случается просто так, — сказала она. — На все есть причина. Всему имеется цель.

— Не хочу показаться невежливым, — Хорс развел руками. — Но нельзя ли покороче?

— Ты пришел из другого мира, — травница бросила на него недовольный взгляд. — Видно, обычаи у вас там другие, раз старших не уважаете.

— А за что их уважать? — мягко спросил Скорпион. — Лишь за то, что к гробику ближе, чем молодые? Простите, бабушка, этого недостаточно. Уважение надо заслужить поступками — а не прожитыми годами. Если только за старость людей уважать — то и последнему бомжу, вечно в стельку пьяному и бездельнику, в ноги придется кланяться.

Старушка задумалась. Вначале Хорсу показалось, что волшебное колечко не справилось с «бомжом» и не смогло переложить его на старорусский язык. Но потом он понял, что травница размышляет.

— Видно, и впрямь обычаи у вас совсем другие, — вздохнула она. — Раз старики совсем уважение младших потеряли. Но, наверное, были на то причины. Однако я не для того тебя позвала, чтобы вопросы задавать.

— Позвали, значит?

Скорпион хмыкнул.

— Взять и вот так из одного конца леса в другой перебросить, не спросив, не предупредив — это у вас называется «позвать»? А еще говорите об уважении. Начали бы с себя.

— Язык у тебя острый, — вздохнула старушка. — Надеюсь, что и ум тоже. Если так — не рассердишься ты на мои слова.

— Я ни на кого никогда не сержусь, — мило улыбнулся Скорпион. — Если человек говорит то, что мне не нравится — я его убиваю. Без обид.

Старушка погрозила ему пальцем.

— Не говори о себе хуже, чем ты есть. Не только любым поступком, но и каждым словом, даже мыслью человек определяет свою судьбу. Ты не святой, но и не отпетый разбойник — как те, что пришли сюда вслед за тобой.

Хорс задумчиво посмотрел на воду. Теперь он мог поклясться, что там, внутри, сидит кто-то и с любопытством его разглядывает.

— Значит, мой деловой партнер остался недоволен сделкой, — пробормотал он. — Или обиделся, что я немного постриг его папочку?

— Старик жив, — возразила травница. — Я не колдунья, и силы мои невелики. Но все, что происходит в этом лесу, мне ведомо.

«Наверняка зверек из источника доносит», — подумал Хорс, но вслух ничего не сказал.

— Вижу, новость эта тебя не удивляет?

— Если я буду удивляться всему, что вижу, — отвечал Скорпион, — ни на что другое у меня не хватит времени. А все же жаль, что у старика отросла новая голова. В усеченном виде он мне нравился больше.

— Радоваться должен, — в голосе травницы прозвучала суровость. — Одним грехом на твоей совести меньше.

— Кто же прикрутил ему арбуз на место?

— Могущественный колдун, по имени Велигор. Все злые духи в округе подчиняются ему. Не по своей воле — многие его ненавидят и боятся. Но вызов ему пока что никто не бросил… Кроме нимфы Оксаны. Она пришла в этот лес, чтобы расправиться с чародеем. Для этого и ты ей понадобился.

— Значит, дракон был всего лишь проверкой?

— Не только. Убив его, ты обрел его силу. Обычный человек не смог бы помочь Оксане победить Велигора. А ты сумеешь.

— И почему эта парочка поссорилась?

Старушка хитро улыбнулась.

— Сейчас ты сам это увидишь, — сказала она.

Она провела ладонью над источником. Прозрачная вода замутилась, далекие небесные звезды закружились в нем.

— Смотри, — повторила травница.

Глава 13

Черный камень поднимался из болотной травы.

Никто не знал, когда он возник, и волей каких богов.

Багряное свечение переливалось вокруг него, словно злые мысли, роящиеся в человеческом уме.

Вокруг, насколько хватало глаз, плющилось и растекалось болото. Высокие стебли камыша тонули в вечернем сумраке. Ночь спускалась над топью. Тьма смешивалась с ядовитыми испарениями, что восходили над темной поверхностью воды. Плотный туман, маленькими каплями зла, подрагивал в воздухе.

На камне сидел человек.

По крайней мере, он так выглядел. Одеяние волхва, испещренное древними руническими символами, нисходило до ног отшельника, и его подол касался холодной воды. Белые кустистые брови почти полностью скрывали глаза.

Под широкой седой бородой сверкали два амулета, каждый на золотой цепочке. Один изображал череп, другой — руку, сжатую в кулаке.

Камыш раздвинулся. Два омерзительных на вид существа, болотные кикиморы, явились перед сидящим на камне человеком.

— Мы привели его, господин! — приговаривали они. — Он здесь.

Волхв медленно кивнул.

Твари отошли в сторону. Тяжело хлюпая по воде, к черному камню приблизился боярин в богатых одеждах. В руке он держал соболью шапку и мял ее нещадно, словно старался изорвать в тряпки.

— Великий князь! — произнес ведун с едва заметной насмешкою. — Много ли лет прошло с тех пор, как прадед твой правил единовластно, не оглядываясь всякий раз на далекую Московию?

Боярин шел медленно. Он боролся с самим собой, своим страхом и суевериями. Кикиморы чуть заметно подталкивали его сзади.

— Я больше не князь, — отвечал боярин. — Это только слово, которое уже ничего не значит. Ни для кого.

Его лицо исказила злоба. Такая больше пристала дикому разбойнику, наполовину животному — нежели отпрыску знатного княжеского рода.

— Время, когда мои предки могли ходить с гордо поднятой головой, давно миновало. Теперь всем заправляют князья Московские. А мы для них, словно холопы.

Волхв пристально посмотрел на своего собеседника.

— Но ведь Иван Третий приблизил к себе твоего деда. Ты теперь — московский боярин, да еще потомок великого князя. Все дороги перед тобой открыты. Тебе этого мало?

Человек с собольей шапкой взглянул на него исподлобья.

— Деды мои и прадеды отдавали приказы, — произнес он. — А я должен исполнять. Быть мне правителем — а я стал собачкою на побегушках у царя Московского. Не бывать такому.

Он провел рукой по бороде — темной, гладкой, блестящей, совсем не такой, как у страшного колдуна.

Волхв выбросил вперед руку, и его белый, словно смерть, палец застыл перед лицом вздрогнувшего боярина.

— Знаешь ли цену, что придется заплатить? — спросил колдун.

Боярин поежился.

— Десять невинных душ ты должен принести в жертву камню, — продолжал волхв. — Принести сам. Своею рукою перерезать горло, собственные пальцы опустить в горячую кровь и начертать у себя на лбу символ Тьмы. Ты готов?

Колдун поднялся.

— Разных людей я видел, великий князь. Многие умели говорить — покраше твоего. Но мало кто мог решиться на большее. Так отступи же, пока не стало чересчур поздно.

Тихий шепот пронесся среди кикимор. Боярин оглянулся. Что-то подсказало ему — если он откажется, то больше никогда не покинет проклятое болото.

— Я не отступлю, — отвечал князь. — Через топи ведет дорога. Там меня ждут шестеро верных людей. Скажи — и я сегодня же приведу тебе девственниц.

Волхв сделал плавный жест рукой, словно отгонял от лица нечто надоедливое.

— Все вы одинаковы, — произнес он с некоторой досадой. — Али говорил я тебе, боярин, чтоб ты девок мне приволок? Для чего ты пришел ко мне? К каким силам взываешь? Понимаешь ли сам?

Боярин озадаченно раскрыл рот.

— Но ты ж сам сказал — невинных, — возразил он.

Его удивление было так велико, что он даже не успел ни о чем подумать. Будь у него хоть минута на размышление — ни за что в жизни не стал бы перечить страшному колдуну.

— Невинных душой, не телом! — воскликнул чародей. — Глупые люди. Вы отреклись от древних богов, чтобы отдать свои сердца христианству. Эта религия учит, что главное в человеке — душа. Вот уже шесть веков вы исповедуете ее, но разве чему научились?

Он ухватил рукой серебряный крест, свисавший с груди боярина, и резко сорвал его.

— В голове твоей одни похотливые мысли. Нету мне дела до того, кого ты принесешь в жертву. Мужчину или женщину, девственницу или нет. Чистыми должны быть их души.

Князь смотрел на то, как тяжелое украшение упало в мутную воду, и крупные пузыри начали подниматься над ним. Мерзко хохотали за его спиною кикиморы.

— Разве ты не должен бояться священного креста, чародей? — спросил боярин.

Волхв мрачно улыбнулся.

— Сила веры не в металлической цацке, что таскаешь с собой, — отвечал он. — Она в твоей душе. Твое сердце черно, князь. Вот почему ты здесь. Не молитвы, ни заговоры не спасут тебя от сил тьмы, ибо ты один из нас. Или скоро им станешь.

Боярин попятился. То, что говорил чародей, страшило его; но в то же время и радовало, наполняя уверенностью и силой.

— Здесь, неподалеку, деревня, — произнес он. — Не наступит полуночи, как я и мои молодцы приведем тебе десять человек, с чистой душой. Только как мне их распознать?

— Дам я тебе амулет один, — отвечал колдун. — Стоит поднести его к человеку, и он загорается. Если свет белый — веди такого ко мне. Коли черный — бери в свою свиту. Это один из наших вернейших слуг, даже если сам еще не догадывается.

Брови волхва насупились.

— Серых же не щади. Они никому не опора. Нет в таких людях стержня. Куда ветер подует, туда и они пойдут. Каждого предадут, дай только время. И прежде всего — самих себя.

Холодный амулет, в форме отрубленной головы, лег на руку князя.

— А теперь ступай. И прежде всего, — чародей коротко усмехнулся, — проверь-ка его на собственных людях.

* * *

Боярин поворотился. Взгляд его упал на мерзких кикимор, на их лапы, покрытые болотным мхом, на бесовский огонь в глазах. На мгновение замер он, не решаясь пройти мимо тварей. Волхв сделал нетерпеливый жест рукой, и чудища расступились, дозволяя человеку пройти.

Пальцы колдуна сомкнулись на двух амулетах.

— И не холодно тебе на камне сидеть, старик? — раздался позади него непочтительный голос. — Не боишься простыть?

Седые брови волхва насупились. Кто посмел потревожить его? Здесь, в болотах, он считал себя полновластным хозяином. Он бросил тяжелый взгляд на кикимор. Как допустили, чтобы кто-то смог подобраться так близко к Черному Камню?

Он посмотрел туда, откуда раздался голос, и заходящее солнце ударило чародею в глаза. Колдун увидел высокий силуэт девушки. Длинные стройные ноги, обутые в высокие сапожки, стройная талия, тонкая корона, сверкающая в волосах.

В каждой руке незнакомка держала по длинному клинку.

— Кто ты? — воскликнул волхв. — Что тебе надо у священного камня?

Девушка сделала шаг вперед, и алые лучи заката заиграли на ее лице. Она была красива, очень. Но в холодных голубых глазах не светилось ничего человеческого. Только ледяная жестокость, и высокомерие.

— Меня зовут Оксана, — произнесла девушка. — Я полевая нимфа.

— Безумная! — произнес чародей. — Что ты здесь делаешь? То, что происходит возле Черного Камня, выше твоего понимания, глупая полудница. Возвращайся к своим лугам и играй в пятнашки с единорогами.

Нимфа неторопливо приближалась к нему.

— Уникорны больше не хотят водиться со мной, — сказала она. — Наверное, потому, что я всех их кастрировала. Теперь они только и могут, что тихо блеять и жевать жвачку. У них даже рога поотваливались.

Колдун выпрямился во весь рост, его глаза метали молнии. Его размышления были прерваны. В святилище Черного Камня вторглись посторонние. Одного этого хватало, чтобы привести чародея в бешенство.

Но слова, произнесенные полудницей, привели его в трепет.

— Ты лишила волшебной силы единорогов? — прошептал он. — И много их было?

— Десять или двенадцать, — небрежно бросила девушка.

Играючи, она провернула в воздухе обоими клинками.

Страх сковал грудь колдуна — не при виде оружия. Он не боялся стали, ибо считал себя неуязвимым.

— Верховные боги запретили нам убивать друг друга, — прошептал он. — Тебя ожидает страшная кара, полудница.

То, какая судьба ждала дерзкую нимфу, нимало не заботило чародея. Но если гнев небожителей следовал за ней по пятам — он мог обрушиться и на него, владельца Черного Камня.

— Сила единорогов теперь перешла ко мне, — продолжала полудница. — Я чувствую, как божественный огонь переливается в моем теле. На пути сюда я встретила оборотня. Он даже не пытался сопротивляться. Пал на колени и умолял, чтобы отпустила его.

— Ты пощадила его? — спросил чародей.

Его лицо совершенно не изменилось, взгляд не дрогнул. Но боковым зрением колдун видел, как серые кикиморы бесшумно окружают гордую девушку.

— Я отрубила ему хвост, — сказала она. — Он плакал от боли, и в то же время благодарил меня за милосердие… Жалкое зрелище. Потом я отсекла ему голову.

Рот колдуна сошелся в жесткую складку, но под большой бородой этого почти не было видно.

— Ты хочешь убить меня? — спросил он.

Девушка презрительно усмехнулась.

— Ты всего лишь человек, — сказала она. — Твоя жизнь прошла за магическими книгами. Жалкий червяк. Пускай ты научился паре волшебных фокусов — но это ничего не изменило. В тебе нет и не было божественного огня, который я могла бы забрать. Ты мне не нужен.

Безмолвные кикиморы сжались, почти полностью скрывшись под холодной водой болота. Теперь их нельзя было отличить от небольших кочек, покрытых бурым мхом. Даже если бы нимфа обернулась — она не увидела бы опасности.

— Тогда чего же ты хочешь, нечисть? — спросил волшебник. — Может, сила которую ты обрела, ударила тебе в голову — и ты возжелала пойти мне в служанки? Нет, такую честь еще надо заслужить.

Чародей поднял руку, и это послужило знаком для замерших под водой кикимор. Громкий, полный ненависти ко всему живому крик поднялся над болотом. Мерзкие существа распрямились, и их черные, лишенные век глаза вонзились в полевую нимфу.

Если бы эти твари предстали перед бояриным в своем истинном обличье — нет, никогда бы он не согласился последовать за ними, по узкой болотной тропке. Лишайник и мох раздвинулись, открывая лица болотных тварей. Они напоминали человеческие; но были столь уродливы и исполнены черной злобой, что сразу хотелось забыть об этом нелестном для людей сходстве.

Прямо из подбородка росли у кикимор щупальца — сотни тончайших нитей, что находились в беспрестанном движении. На конце каждой из них находилось отравленное жало. В центре же живота тварей зиял огромный, усеянный клыками рот, покрытый клочьями пены.

Когтистые лапы, увенчанные шпорами, высоко поднимали над водою тела кикимор. Больше они не казались маленькими смешными карликами, ворчащими шариками мха, какими предстали перед бояриным. Прекрасную нимфу окружили шесть кровожадных чудовищ, и их жалящие щупальца уже тянулись к ее коже.

— Прежде, чем ты умрешь, — произнес колдун, — ответь, полудница. Если не ради меня — зачем ты пришла в мое святилище?

Глаза девушки вспыхнули.

— Ради камня, — ответила она.

Глава 14

Кикиморы сворачивали щупальца в кольца, ожидая нового знака своего повелителя. Но колдун оставался неподвижным. На какую-то долю секунды, на краткое, единственное мгновение он оказался парализован. Мысль о том, что кто-то стремится завладеть его сокровищем, магическим Черным Камнем, лишила чародея способности двигаться и говорить.

На это и рассчитывала Оксана.

Словно два солнца, искривленные клинки ожили в ее руках. Первое лезвие вонзилось в шею кикиморы и пропороло насквозь. Черная кровь потекла по извивающимся щупальцам.

Второй меч вошел в глаз другому чудовищу. Зачарованная сталь пробила крошечный мозг. Умирающая тварь рухнула в болотную жижу и забилась там в предсмертной агонии.

— Убейте ее, — прошептал колдун. Первый меч по-прежнему оставался глубоко погруженным в горло кикиморы. Девушка не успела бы вытащить его. Но даже удайся ей это — красавица все равно не смогла бы ничего сделать. Пять мерзких кикимор окружали ее. Самый ловкий мечник в мире не сумел бы парировать удары армии щупалец.

Но девушка и не собиралась вступать в бой. Нимфа выбросила вперед руку, и из широкого рукава выкатился маленький круглый камень. Он полетел вперед, словно пуля, выпущенная из мушкета. Колдун попытался увернуться — но напрасно. Темный булыжник ударил его прямо в лоб и повалил на землю.

Белая одежда волхва начала быстро пропитываться водой. Оксана неторопливо подошла к поверженному противнику. Размахнувшись, она со всей силы ударила его носком сапога по почке.

— Великий маг, — презрительно сказала она. — Могущественный чародей. Держу пари, ты умеешь метать молнии, как Перун, и отражать удары меча одной мыслью.

Последовал еще один удар. Колдун вздрогнул, его тело конвульсивно сотряслось. На губах появилась кровавая пена.

— Мое оружие оказалось для тебя слишком простым? — с насмешкой поинтересовалась девушка. — Ты не ожидал, что получишь в лоб обыкновенным камнем, и даже не попытался остановить его в воздухе.

Девушка наклонилась к колдуну, лезвие меча коснулось шеи поверженного человека.

— Что же ты не зовешь на помощь своих кикимор? — спросила она. — Разве ты не научил их приносить палку и лаять по команде?

Тупая боль разливалась в голове колдуна. Он знал, что это растекается кровь из перебитых сосудов. Только магическая сила, исходящая из Черного Камня, поддерживала теперь жизнь в раздавленном чародее.

Зря он надеялся бы на помощь кикимор.

Злые и примитивные, твари повиновались ему, лишь пока сильна была воля чародея. Теперь, когда он корчился в грязи при смерти, ментальные цепи спали с чудовищ. Ничто не сдерживало их. Привлеченные запахом крови, существа набросились на своих прежних товарищей и принялись пожирать их.

— Да, бедняжка, — покачала головой Оксана. — В наши дни непросто найти хороших помощников. Но не плачь. Я помогу тебе избавиться от плохих.

Легким прыжком девушка перелетела через проклятый камень. Нагнувшись, она вырвала свой клинок из шеи кикиморы, и резким ударом снесла головы двум тварям.

Тело колдуна дернулось. Последним усилием он постарался повернуться. Кровь сильнее забила из внутренних ран в голове, затопляя мозг. Теперь даже волшебство с трудом помогало ему сохранить сознание — и самую жизнь.

Но чародей добился своего. Он смог протянуть руку, и положить расправленную ладонь на гладкую поверхность Черного Камня.

Он почувствовал, как магическая энергия наполняет его, залечивая раны и наполняя новыми силами.

— Повинуйтесь мне, — прохрипел колдун. — Делайте то, что я вам приказываю — ради вашего же спасения…

Словно две падающие звезды упали на землю. Заговоренные клинки Оксаны ударили снова, и еще две кикиморы замертво рухнули в грязную воду. Ни одна из тварей не нападала на девушку. Слишком долго они повиновались волшебнику, и теперь их слабые умы полностью лишились дара мыслить самостоятельно.

Все, что видели перед собой твари — это кровь и свежее мясо, на которое набрасывались обеими челюстями, верхним, на голове, и нижним, на брюхе. Мысль о том, что от девушки может исходить смертельная опасность, была теперь слишком сложной для этих тварей.

Девушка повернулась к волшебнику.

— Как тебе это? — спросила она. — Посмотри на своих помощников. Опасные, злые, полные сил болотные твари. Но они так же беспомощны, как маленькие дети. Ты их такими сделал — можешь гордиться.

Еще два удара. Теперь у ног нимфы лежала груда окровавленного, изрубленного и изгрызенного мяса. В живых оставалась только одна кикимора. Девушка улыбнулась и пронзила ее мечом, нанеся удар прямо в распахнутый рот и пропоров брюхо.

Черная кровь хлынула из пробитых артерий, поливая растерзанные тела других тварей — так кленовый сироп покрывает свежие блинчики. Оксана повернулась к колдуну. Тот уже успел выпрямиться. Он обеими руками держался за Черный Камень, и алое свечение поднималось по его рукам.

Разодранные сосуды в голове уже успели зажить. Чародей почти вернул свое было могущество.

— Не думай, что смогла победить, глупая нимфа, — прошептал он. — Я найду себе других кикимор, не хуже этих. Камень награждает меня безграничным могуществом. А после твоей смерти — вся Русь узнает, что я непобедим.

Девушка улыбнулась.

Она снова прыгнула, и ее стройные ноги приземлились на Черном Камне. Острые каблуки погрузились в ладони волшебника, словно стилеты. Маг закричал от боли. Он попытался отшатнуться, но ничего не мог сделать — девушка всем своим весом пришпилила его к зловещему алтарю.

— Каково быть жуком на иголке? — спросила она.

Багряное свечение, охватывавшее руки колдуна, дрогнуло. Оно начало скатываться вниз, возвращаясь в камень. В то же мгновение океан алого света залил длинные ноги девушки, и начал подниматься все выше.

— Нет! — прохрипел волшебник. — Только не это. Нет…

Он чувствовал, как нимфа впитывает в себя энергию камня, наполняясь силой, что раньше принадлежала ему.

— Больно расставаться с побрякушкой? — сочувственно спросила Оксана, глядя на поверженного волхва сверху вниз. — Я тебе помогу. Заставлю забыть об этом.

Она слегка повернула каблуки, и маг закричал от непереносимой боли.

— Так гораздо лучше, не правда ли? — спросила нимфа.

Алое облако охватило ее целиком, потом исчезло, поглощенное телом девушки. Полудница встряхнула волосами. В ее глазах появился новый, почти божественный блеск. Тело колдуна скорчилось, сгустки крови выкатывались из глаз.

— Мне у тебя понравилось, чародей, — улыбнулась девушка. — Прости, что все так закончилось.

Черный Камень треснул. Из глубокого разлома начал выходить белый пар. Теперь в нем не осталось ничего волшебного; вся магическая сила перешла в прекрасную нимфу. Колдун попытался встать.

— Пощади меня, — прошептал он. — Не убивай. Я многое знаю. Я расскажу тебе о нашем учителе, Велигоре. Научу, как победить его.

— Прости, — сказала девушка. — Мне это не интересно.

Она вернула два меча в заплечные ножны. Потом сжала руки в кулаки и ударила чародея по белым вискам. Голова колдуна запрокинулась, он издал каркающий звук.

— Я передам Велигору привет, — бросила девушка. — Когда его увижу.

Нимфа раздала пальцы и ударом ноги отбросила в грязь мертвое тело.

* * *

Алое, как кровь, солнце исчезло за горизонтом. Словно само болото поглотило его. Изрубленные тела кикимор лежали вокруг, и их черная кровь расплывалась в мутной воде.

От камня, служившего злым духам алтарем, остались одни обломки. Они утратили черный цвет и выглядели теперь серыми, словно пепел. В центре их покоилась голова мертвого колдуна.

Запрокинутое лицо начало покрываться плесенью. Чародей слишком долго обманывал смерть, и теперь она стремилась наверстать упущенное.

Оксана, полевая нимфа, с самодовольной улыбкой осматривала следы бойни.

— Ты умер так же жалко, как и жил, отшельник, — сказала она. — Думаю, я оказала тебе услугу. В аду тебе будет гораздо веселее, чем здесь.

Отблески заката вздрогнули и потухли. На болото опустилась черная ночь — но в душе Оксаны было еще темнее.

Девушка переступила тело разлагающегося колдуна и шагнула к тропе.

Вдруг блеснул свет — далеко, там, где небо встречается с землей. Крошечные золотые искры бежали по линии горизонта, их становилось все больше. Вот они слились в сверкающую линию, она стала шириться и расти.

Болото смолкло. Не шелестел камыш, и даже ни одна лягушка не осмелилась проквакать. Стихли насекомые, и само небо, казалось, было хранителем этой мертвящей тишины.

— Что за черт? — пробормотала Оксана.

Два искривленных клинка сами легли в ладони. Однако девушка чувствовала — то, что сейчас предстанет перед ней, не возьмут ни сталь, ни колдовство.

Свечение поднималось. Словно тысячи солнц восходили над проклятым болотом. Их лучи заливали темную топь, заставляя все живое съеживаться, в жалкой попытке спрятаться от всемогущей силы.

— Даждьбог, — процедила девушка. — Все-таки ты нашел меня.

Стало так ярко, что красавица отстранилась, прикрыв глаза рукой. Это не было похоже на добрый, ласковый свет дня, приносящий жизнь и тепло. Нет — нимфа словно оказалась внутри у доменной печи.

Смертельный жар охватил ее со всех сторон, причиняя жгучую боль.

Высокий богатырь в сверкающих доспехах вышел из света. Он стоял меж далеким небом и грешной землей, и ноги его тонули в ярких всполохах.

— Мне не надо было искать тебя, полудница.

Голос великого бога прогрохотал, словно гром небесный.

— Ты и все твои мерзкие деяния ведомы мне, словно на ладони. Мы не хотели вмешиваться. Ждали, что разум вернется к тебе. Остудит жажду крови, горящую в твоей бесовской душе. Но мы ошибались.

Девушка понимала, что Даждьбог гораздо могущественнее. Древний бог мог уничтожить нимфу одной золотой стрелой. Но даже это не заставило ее смириться и сдаться. Несмотря на ослепительный свет, полудница дерзко взглянула на небожителя.

— Ты можешь пускать солнечный зайчики, сколько захочешь, — ответила она. — Глупый переросток. Тысячи лет люди поклонялись тебе и твоим братьям — Перуну и Сварогу. Но потом вы им надоели.

Ее голос окреп.

— Вас выбросили в мусорное ведро, вместе с другими богами. Разве тогда ты сопротивлялся? Сошел с небес на землю, чтобы поразить тех, кто тебя предал? Нет! Вы поджали хвост и спрятались, визжа, как побитые собаки. Ваше место заняла византийская вера.

Лицо девушки осветила усмешка.

— Ты теперь никто, Даждьбог. О тебе помнят только выжившие из ума старики, да полоумные старушки. Нечего теперь строить из себя всемогущего. Слишком уж поздновато.

Даждьбог нахмурился. Слишком много правды было в словах полудницы, чтобы спорить с ней. Древние боги давно потеряли прежнюю власть. И вернуть ее уже не могли. Даже ослепительное свечение, сопровождавшее появление небесного владыки, вдруг померкло — словно даже оно стыдилось того поражения, что потерпел когда-то его хозяин.

Голос Даждьбога прозвучал грозно, но на самом деле, он всего лишь оправдывался.

— Нам нет дела до простых людей, — загремел небесный владыка. — К чему нам жалкие жертвы и их нелепые пляски перед нашими алтарями. Мы удалились в другие миры, более совершенные, чем этот. Там я, Перун и Сварог обрели свободу.

Небожитель лукавил даже перед самим собой. Он с большой охотой променял бы почетную отставку на прежнее почитание, жертвы и религиозные праздники, о которых только что отозвался с таким презрением. Но время было упущено, и великим богам приходилось смириться.

— Долгие века мы пребывали в покое и благодати, — продолжал он. — Пока не узнали, какие непотребства творите на земле вы, низшие духи, бесы да нимфы. Кто мешал вам жить мирно и без волнений, обретя дом в лесах и реках? Нет, вы начали бороться за власть.

— Кто-то же должен, — бросила девушка. — Раз у вас всех духу не хватило.

— Одни из вас начали уничтожать друг друга. Знали, что с каждым побежденным врагом ваша сила растет. Другие завели дружбу с людьми, надеясь так обрести могущество.

Даждьбог раскинул руки, и оглушительный гром пронесся над болотом.

— А Перун не обидится? — спросила девушка. — Метать молнии — это его работа.

— Молчи, — отвечал светозарный богатырь. — И слушай, пока жива. Мы, верховные боги, больше не станем терпеть того, что творится на земле. Люди нас не почитают — неважно. Мы в этом не нуждаемся. Наша забота — навести порядок в собственных рядах.

Внезапно на лице Даждьбога появилась улыбка.

— И ты хорошо с этим справляешься, Оксана. Видишь того волхва, чей мозг ты превратила в кровавую кашу? Он один из многих. Колдуны жаждут обрести власть, которая не снилась даже нам, всемогущим повелителям неба. И люди помогают им в этом.

Девушка не убирала мечи. Она не знала, смогут ли заговоренные клинки спасти ее от гнева Даждьбога — но не собиралась сдаваться без боя.

— Простому ведуну такая власть не по руке будет. Чародеев нужно остановить, пока они не перешагнули роковую черту. Если их могущество окажется слишком большим — они не смогут им управлять. В мире воцарится хаос.

«Конечно», — подумала Оксана. — «Судьба мира тебя волнует. Как же. Просто ты боишься, что настанет день, и колдун Велигор — или как его там зовут — придет к тебе, надает тумаков, да отберет божественные игрушки. Вот почему ты так хочешь избавиться и от него, и от всех помощников чародея».

— Мы уже не властны вмешиваться в земные дела, — продолжал Даждьбог. — Как ты сказала, этот мир больше нам не принадлежит.

Небожитель постарался придать грозность своему голосу, и поспешно добавил — боясь, что поймут его неправильно.

— Это измерение уже и не нужно таким великим богам. Мы выросли из него, как из детской одежды. Но и пустить все на самотек тоже не след. Предлагаю тебе выбор, полудница. Отправляйся в Московию, найди там колдуна Велигора и убей его.

Даждьбог взмахнул рукой.

— Бесов всех, что встретишь по дороге — леших, кикимор, корочунов, позабывших про своих истинных хозяев — убивай без жалости. Давно пора навести порядок там, где когда-то был наш родной дом. Щади только тех, кто помнит древние законы и соблюдает их. Пусть себе люди верят в византийского бога. Но полубоги и нимфы должны хранить верность древним законам, что установил еще наш отец — великий Род.

Нимфа не стала спрашивать, какой еще выбор предлагает ей великий Даждьбог. Она вернула мечи в заплечные ножны и усмехнулась.

— Хорошо, переросток, — сказала она. — Не думай, что соглашусь стать тебе на службу. Или покоряться законам, которые ты и сам шесть веков как позабыл напрочь. Но мне нет дела, кого убивать и где.

Она откинула назад волосы.

— Ты сказал, Велигор — великий колдун? Значит, у него найдется пара вещичек, которые мне понравятся. Прощай, великан.

«Когда я вернусь, — пронеслось в голове у нимфы, — то буду настолько могущественна, что смогу порубить тебя на части. Получатся маленькие такие, славные фонарики».

Хмуро следил великий бог за уходящей девушкой. Даже великий Род, отец всех небожителей славянских, не знал, что творится на душе у Даждьбога. Потом богатырь воздел к небесам руки и исчез. Болота снова погрузились во тьму. И только мелко-мелко дрожал где-то в зарослях камыша боярин, перепуганный и светом, и громом, и грозными голосами.

Мысль о том, чтобы собирать для колдуна жертвы, давно его покинула — да и молодцы его храбрые разбежались уже, кто куда. Только по-прежнему сжимал он в руке ведовский амулет, черный, как маленький кусок угля.

Глава 15

Вода в источнике дрогнула, и снова стала прозрачной.

— Милая у вас здесь жизнь, — сказал Хорс.

— На заре времен, — молвила старушка, — Род, самый древний из богов русских, установил великие законы, которые по сей день никто не может нарушить. Боги не должны убивать драконов и колдунов, а чародеи — нимф.

— Но любое правило можно обойти?

— Да. Надо лишь найти себе помощника. Раньше небожители зорко следили за тем, чтобы никто не пытался обходить древние законы. Теперь делают это сами…

— Так бывает всегда, — согласился Скорпион.

— Шесть веков нимфа убивала своих соперников. Теперь ее власть почти так же велика, как у Велигора. Но с каждым убийством душа ее темнела, пока не стала совершенно черной… Ты удивлен?

— Я знаю Оксану не так уж давно, — заметил Хорс. — Но в твои слова что-то уж с трудом верится. Не хочешь ли ты сказать, будто раньше нимфочка была белой и пушистой?

Как ни странно, но морозный воздух совершенно не беспокоил старушку. Казалось, она по-прежнему сидит в своей избушке, возле теплой печи, а не стынет на холоде. А вот Скорпион уже начинал подмерзать, тем более, что оставался без движения.

— Оксана была самой доброй из нимф. Она отдавала всю себя людям.

Старушка вздохнула.

— Когда на Русь пришла новая вера, старых богов начали забывать. Люди, которых она любила, как собственную семью, отвернулись от Оксаны. Даже называли нечистой силой, бесовкой. Жизнь ее разрушилась, сердце надломилось. Долго она жила отшельницей, пытаясь привыкнуть к новым временам. Но обида и злость копились в ней, как болезнь. И когда полубоги начали убивать друг друга, ненависть Оксаны нашла себе применение. Вначале она не нападала сама; только защищала свое поле от тех, кто пытался захватить его. Потом ей понравилось убивать, и она уже не смогла остановиться.

— Какая трогательная история, — заметил Хорс. — Не обидитесь, если я не стану плакать?

— С каждым новым убийством Оксана все больше приближается к рубежу, после которого уже не сможет повернуть назад. Я думала, что все уже кончено для нее, но тут появился ты. Помоги мне. Спаси душу Оксаны.

— Зачем мне это? — небрежно осведомился Скорпион. — Я добрые дела творить не нанимался.

Старушка вновь хитро улыбнулась.

— Нимфа просто так от тебя не отстанет. Ты ей нужен, чтобы убить колдуна — а потом и Даждьбога. С каждой новой победой твои силы будут расти. Она просто не сможет оставить тебя в живых — а ты ее. И помни — Оксана гораздо сильнее тебя. Ты победил только одного дракона, а она — тысячи тварей и нетварей. Если решишься убить ее, сделай это сейчас, пока ты ей нужен. После смерти Даждьбога у тебя уже не останется никаких шансов. Так что спеши.

Травница заглянула ему в глаза.

— Не хочешь? Я прожила на свете достаточно долго, чтобы понять, когда между парнем и девушкой что-то происходит. Если не хочешь убивать ее или умирать сам — спаси ее душу, Хорс. А я тебе помогу.

Скорпион не мог согласиться с тем, что удар в пах подходит под определение старушки. Однако он тут же вспомнил глубокие, голубые глаза Оксаны, ее насмешливую улыбку, веселый голос. Да, травница оказалась права — убить такую красотку будет очень непросто.

— Ты можешь вернуть меня в мое время? — отрывисто спросил он.

— А тебе этого хочется?

Скорпион замолчал. Он всегда был одиночкой, ничем не связанный, без дома, и без друзей. Его вполне устраивала такая жизнь. Хорс уже все повидал в собственном мире — а этот, новый, сверкал перед ним все новыми волшебными гранями.

— С чего я должен начать? — спросил он.

Старушка кивнула. Видно, другого ответа она и не ждала.

— Помнишь амулет, который волхв передал боярину? — спросила она. — Особой силы в нем нет, но тебе он службу сослужит. Поможет узнать, светлеет ли душа нимфы.

— Как мне его найти?

— Ты этого делать не должен. У тебя есть другие дела, более важные. Но в городе живет мастеровой, по имени Петр. Он человек честный, и положиться на него можно. Князь, у которого теперь амулет хранится, великий грех совершил недавно. Ребенка невинного убил, сына Петра. К слову, ты этого боярина знаешь — именно его с лошади ссадил.

Старушка задумалась.

— Приходил тут ко мне паренек, подмастерье. Просил хозяину помочь. Я, дура старая, послала его к дракону Порфирию, да тот только слов наговорил пустых, да меня опозорил. Найди Петра, многие его знают. Взгляни в волшебный источник, увидишь, как выглядит он и его помощник, Спирька. Скажи, что от меня пришел. Пусть кожевенник добудет амулет у боярина и отдаст тебе.

— Что дать ему взамен?

Травница покачала головой.

— Не все люди только о своей выгоде думают. Не суди о них по себе.

«И все ж ты правда старая дура», — подумал Хорс, а вслух произнес:

— Подумай. Боярин сына Петра погубил. Кожевенник крови хочет, а я ему скажу — принеси, дружочек, побрякушку, а на этом утрись. Что он мне ответит? Да если мастеровой в дом боярина попадет, просто шею тому свернет, на том и сказке конец.

Старушка метнула на него недовольный взгляд.

— Ладно, правда твоя. Скажи, только с амулетом можно победить злого боярина. Но только если талисман в твоих руках будет. Это небольшая ложь, и невинная. Оксана все равно на Велигора охотится. А как падет колдун — не удержатся и бояре, что ему служат. Только не станешь же ты всего этого Петру объяснять. Слишком долго, да и не поверит он. Скажи, как я придумала, и всем будет хорошо.

Скорпион покачал головой.

— Чем же ты лучше, старушка, тех богов, которые древний закон право и влево выкручивают? — спросил он.

— А тем, что ради благого дела и солгать можно. Главное, чтобы никому вреда от того не было.

Хорс обернулся.

Ему показалось, что в спину ему уперся бешеный, злобный взгляд.

— Чувствуешь? — усмехнулась старушка. — Это сила дракона в тебе проснулась. Нимфа тебя по всему лесу ищет, и скоро найдет. Иди вон по этой тропе. До города много верст идти, а по стежке моей ты за минуту доберешься. И Оксану со следа собьешь. Поторопись.

Скорпион еще раз посмотрел на источник, и зашагал в лес. Вот и обрел он союзника против коварной нимфы, о котором только что мечтал.

Однако желание его исполнилось уж больно быстро. И Хорс чувствовал, что удача эта очень недолго сможет сопутствовать ему.

Глава 16

Правда о Пантелеймоне и его делах, которую Петр узнал на пропавшей мельнице, заставила его по-другому взглянуть на происходящее. Он понял правоту Потапа, предостерегшего от битвы с боярами — содельниками нечистых. Возникли у него опасения и за жену свою, которая видела бояр, направлявшихся к мельнице. Теперь, когда мельника не стало, они, видать, утратили возможность питать и укреплять свои силы. Виновником этого был Петр, и отомстить могли не только ему, но и жене. Вспомнились слова Потапа, что не все ему известно, и решил Петр пойти к соседу, выпытать, что значили речи его.

Изба Потапа, при жизни жены его чистая и уютная, после ее ухода опаршивела, как и сам хозяин. Пол был черен, в комьях грязи, на лавках стояли немытые неделями чугунки. Тараканы хаживали важно, не боясь света лучины, а Потап громко храпел, уронив голову на стол. Сына его, видно, забрала бабушка.

Петр толчком разбудил пьяного, брезгливо присел на лавку с краю. Потап, выпучив безумные глаза, долго вглядывался в бывшего приятеля, как будто видел в нем кого-то другого — внушающего ужас. Наконец до него дошло, кто перед ним.

— Потап, опомнись, можешь ли ты понимать меня? — спросил Петр.

Огромный мужик вдруг неожиданно залился слезами, утирая лицо подолом несвежей рубахи.

— Что ты сидишь, сопли по лицу мажешь, — заорал Петр. — Я к тебе по делу пришел, ты, образина, облик человеческий совсем потерял.

— Не знаешь ты… — начал Потап, но посетитель прервал его:

— Вот и хочу узнать, за тем и пришел. Помнишь, ты сказал уже эти слова, когда стращал меня боярами. Так чего я не знаю?

Хозяин, несколько пришедший в себя, тяжко вглядывался в его лицо.

— Мне уже все равно, только за сына боюсь, но должен я хоть кому-то рассказать правду. Только поклянись, что умрет она вместе с тобой, а если мой сын умрет — распоряжайся ей по своему усмотрению.

— Клянусь тебе именем своего сына, злодейски убитого.

Потап помолчал минуту и стал рассказывать:

— Ты знаешь, как мы жили с Полей. Уже не мальчик был, когда ее встретил, но не мог думать, что любовь такая возможна. Думал, это все сказки, или чувство такое только для людей высоких, благородных. Так нет же, и у нас, человеков низким рождением, бывает это чудо. Оно для всех редкое.

Родился сын, прожили мы вместе уже года два, как стал я замечать у жены тоску. Как вроде отходит она от меня, старается скрыть горе какое-то, да не может. Стал я ее расспрашивать, уговаривать, да она все отнекивалась, пока дня через два после нашего разговора не вбежала вечером в избу, простоволосая, вся в снегу грязном, тогда как раз таяло, и упала перед образами с криками и рыданиями.

Меня как к земле прибило, не мог понять, что случилось, стронуться с места. Наконец подошел к ней, обнял, донес до лавки, раздел, снял мокрые сапожки. И тут она все рассказала: в церкви боярин Воротынский увидел ее, и с той минуты стал преследовать бесчестно, домогаясь любви при живом муже. В тот вечер он подстерегал ее у поворота дороги к дому, но она раньше увидела его и бежала домой путем кружным, по-над берегом реки, падая в грязь и хоронясь изгородями. Страшная вина лежит на мне, не вышел я против боярина за жену свою, струсил, хоть и не знал тогда о черной силе его. А на другой день она исчезла, искал ее два дня, никому не говоря, но душой зная, что произошло с ней.

На исходе второго дня воротился домой, там почти темно, одна лишь лучина тонкая горит, а на лавке она лежит. Радостью сердце обожгло — вернулась! Даже не думая, откуда, бросился к ней, и лишь тогда увидел ее мертвую неподвижность. Увидел и платье богатое, жемчугами расшитое, которое она не то что не носила, но и не видела никогда, волосы длинные, в девичью косу заплетенные, непокрытые, как вроде она и не замужем, браслеты и перстни на руках. Столь велико было мое изумление и ужас нечеловеческий, что я и горя не почувствовал сначала.

Вдруг из тени в углу появилась фигура неясная, медленно, как по воздуху плывя, приблизилась ко мне, заледенив сердце еще сильнее, и тут узнал я боярина, врага нашего, Воротынского. Остановился, посмотрел на меня, потом не улыбнулся, оскалился, лишь губы растянув, и сказал:

«Жена твоя со мной была, утешься, против воли своей. Теперь она мне не нужна, но и болтать ей позволить не мог. И ты помни, слово скажешь — сына потеряешь».

Потом вдруг захохотал, да так весело, искренне, как человек праведный, да и говорит мне:

«А украшения да платья сними, продашь потом, богатым будешь. Новую жену заведешь, сыночке, дитятке своему, погремушек купишь!»

Так с хохотом и вышел из дома. Уже потом услышал я речи про связь его с нечистой силой. Не мог заставить себя пойти против нее. Всем сказал, что жена умерла от болезни, снял с нее одежды и драгоценности нечистые, да в землю за церковной оградой закопал, чтоб святые духи не дали подняться злу, в них заключенному. С той поры я не живу. Знаю, что предал любовь свою, боюсь боярина-упыря, боюсь за сына своего, всего боюсь и от всего в вине спрятался.

С ужасом выслушал Петр исповедь Потапа, не зная, что сказать в ответ, не умея утешить, да и не понимая, что самом уделать. И светлая мысль вдруг осенила кожевенника — если бояре заодно с темной силой, обиженные ими отомстить за себя не могут, нужно идти к царю, поставленному над всеми самим Богом и в нем черпающему свои силы, против которых не устоять бесовским боярам.

Деяния Воротынского в рассказе Потапа были столь чудовищно извращенны, что Петр, полностью веря словам соседа, в какой-то части души словно заслон им ставил, поскольку признав их, да видя своими глазами убийство невинного ребенка, уже не мог больше он сомневаться в бесовской силе бояр. И Петр, всю жизнь, как его учили родители, полагавшийся только на свои силы, вынужден будет признать, что сам лишен возможности уничтожить зло, без помощи кого-то, неизмеримо более сильного и могущественного.

Потап молчал, по-видимому, уже сожалея о своей откровенности. Зная Петра многие годы как человека сильного душой, скорого на помощь и на расправу с врагом, пусть даже не его семью обидевшим, он понимал, что как бы возложил на Петра ответственность за наказание боярина, не только жену его убившего, но и глумившегося над ней в смерти, наслаждаясь ужасом мужа и потерей им достоинства. Не завидуя справедливой силе Петра, он не только уважал его, но тайно, почти по-детски преклонялся ему, желая, чтобы стал Петр если не братом ему, то хотя бы другом.

И теперь сожалел Потап, что горькой своей исповедью укрепил Петра сражаться с боярами, сила которых наверняка погубит его. Сожалея о Петре и стыдясь своей никчемности, в то же время он ясно осознавал, что при всем своем самоуничижении и раскаянии все же не сможет решиться помочь Петру, хоть и жизнью не дорожа и не в силу страха за сына, но боясь встретиться лицом к лицу с бесовством бояр. Ужас перед нечистой силой был его глубинной сущностью, отражавшей вековой страх перед злыми духами, которых не только бояться следует, но и ублажать, чтоб вреда не нанесли, и тем более, не идти против них.

— Забудь о том, что я рассказал. Все равно уже ничего не изменишь. Да и изведя бояр, разве вернешь себе сына, а мне жену.

«И к себе уважение», — уже про себя добавил Потап.

— Спасибо, что доверился мне. Не казни себя за трусость. Я ведь, как и ты, за сына не отомстил, бесов побоялся. Но подумай сам, если дать им разгуляться, то и не остановишь. И сей час не знаем, кому они причинили беду. Я и о твоей не знал, пока не рассказал. А сколь людей молчат от страха, злыдней боясь, забыв о том, что и добро существует, со злом борется — но и ему помощь нужна, хоть и от нас с тобой.

— Нет, — ответил Потап, — не твоей породы я человек. Не стану я ни источником силы для тебя, ни простым посохом, на который в пути опереться можно. Прости, если не слишком мерзок стал я тебе.

— Не за что прощать, — ответил Петр. — Всяк человек свои силы знает. Лучше сразу отступить, признать немощь свою, чем в час решительный сбежать.

Встал Петр, потянулся, показалось, что за все время разговора даже не шелохнулся — так поразил его рассказ хозяина. Руки-ноги как деревянные стали, еле суставы распрямил. За беседой время прошло, лучина погасла. Только снежная белизна сквозь тусклые окошки просвечивала, чуть освещая комнату, не давая выпятиться запустению. Она молодила смутно видимое лицо Потапа, за плечами которого, как из света этого, возникла прозрачно жена его, такая молодая, какой помнил ее Петр — но с лицом скорбным и вопрошающим, как будто в душу ему глядящим.

И как последним, недостающим камешком стало это видение. Оно упрочило решимость Петра идти к самому царю за защитой, не только для себя, но и для всех других, сломленных, раздавленных боярским произволом, потерявшим свою душу и опору в жизни. Уже не слушая Потапа, пытавшегося что-то говорить ему вслед, вышел Петр в морозный вечер, обдавший его острой, яблочной свежестью и редко срывающимся снегом.

Как новым взглядом, окинул пустую улицу, не освещенные лучинами окна, несмотря на непоздний час, услышал протяжный вой собак, ежевечернему постоянству которого удивлялся мельком, не придавая значения, уже который вечер — и поразился своему незнанию, той стене, которую в непоколебимой вере в непреходящесть своего домашнего счастья выстроил между собой и остальными людьми. А ведь слухи о боярских злодействах ходили уже давно, да его уши миновали. Если просили люди о помощи, а он знал, что люди его уважали, то против обидчика из своих же мастеровых, простых людей.

Вдруг, странной болью кольнула сердце мысль, что при всей людской к нему приязни, не было у него друга настоящего, верного, который, возможно, и открыл бы ему глаза в неведении его, заставил бы раньше взглянуть на бояр Воротынского по-иному, может, и сын бы его жив остался, и жена Потапа, да и другие, неведомые ему, погубленные злодеем люди.

Мысль идти к царю, отлившаяся в твердое решение, не могла заслонить раздумий о тех трудностях, с которыми ему придется встретиться. Ведь царь — не боярин даже, к нему просто не войдешь, да и поверит ли ему, ведь сам Петр за бредни почитал рассказы о бесовских проделках Воротынского с подручными.

«Об этом мыслить буду, когда к царю ближе подойду. Сомневаться, дела не начавши, значит его сразу погубить», — думал Петр, подходя к дому.

В окне его, единственном на всей улице, светился огонек, ждали его Аграфена со Спиридоном. Согрело это сердце Петра, однако и озаботило — как жена отнесется к его решению. Ведь ей одной оставаться, только Спиридонка поддержкой будет, а ведь бояре и против нее зло имеют. Но и обмануть жену, не сказав, куда и зачем идти собрался, Петр не мог, не в его повадках ложь была.

Войдя в дом, встреченный теплом и приязнью близких, Петр от ужина отказался и, сняв кожух, отправился в общую с женой комнату за кухней, позвав Аграфену. Когда она вошла, уже открыл большой сундук, сработанный еще прадедом. В узорные доски крышки включено было дерево неизвестной породы, которое по прошествии сотни лет источало тонкий, чуть уловимый, но какой-то пьянящий аромат. У Петра он связывался с жизнью, счастьем, нежностью к жене и сыну. Увидя сундук открытым, жена побледнела, понимала, что только за одной вещью мог заглянуть туда Петр.

— Знала я, сердце чувствовало, на тебя в эти дни глядя, что ты задумываешь. Хоть и отступился вначале, да не тот ты человек, чтобы смерть сына безнаказанной оставить. Да как же ты пойдешь против злобы Воротыновской, если ему в помощниках сам нечистый? Да и обо мне подумал ли ты, как я одна останусь, сына, дитя мое любимое потеряла, да и ты можешь погибнуть в бою неравном. Или ты хочешь грех на меня возложить страшный, непрощаемый, своей волей от жизни отказаться, как одна останусь?

— Граня, светлая моя, не говори так. Мне ведь нелегко было решиться супротив них идти. Да не могу я примириться, вроде должно было нашего мальчика убить. И я, слова не проронив, со злодеями согласился, вроде и сам был один из них. Подумай, они не только нашу жизнь разбили, но и других честных людей, боязливых, не смеющих против пойти. А от этого их горе еще темнее, потому как вину свою чувствуют в потворстве нечисти. Да я и сам тот же камень вины на сердце ношу.

— В том и дело, что никто тебе не помощник. Знаю, велика твоя сила, но что она одна, против нечисти?

— Поэтому и решил я не один с нею биться, а просить помощи у царя. Тому сам Бог помощник.

— Да что ты удумал, Петр, — горько молвила жена. — Разве допустят нас до царя. Боярин узнает, что идешь — погибель на пути приготовит, а дойдешь — там не только бояре-злодеи, но и добрые люди, царя охраняющие, увидеть его не допустят. Да и кто поверит про силы бесовские. Сам знаешь, есть бояре честные, вот среди них нечисть и прячется, под них подлаживается.

— Думал я об этом, но не может такого быть, чтобы нельзя было правде победить. Приду к палатам царским, а там посмотрю, как через порог перебраться.

Он ласково погладил тонкие, не боящиеся работы пальцы жены — несмотря на тяжелый труд, нежные, тонкие и ровные, сужающиеся к ногтям.

— Как Бог начертал нам встретиться, так и не даст разлучиться. Не бойся, красавица моя, вернусь я, не оставлю тебя одной. Моли бога, чтобы дело мое правое заладилось. Тогда и сын будет спокойно спать, и мы станем думать только о нем, с вечной нежностью и печалью, не грязня воспоминаний мыслями о злодеях. Верь мне, не плачь.

Лицо жены, плачущей в глубоком горе и по сыну, и по мужу, не искажалось, не краснело, как у многих людей. По исхудавшим щекам из прозрачных глаз скатывались слезы, которые Петр любовно утирал. Наконец Аграфена скрепилась, понимая, что муж нуждается в поддержке — его решение неколебимо — и принимая его правильность своим благородным и праведным сердцем.

Зная, что это для него, Граня пыталась стать спокойной. Благодарный ей за это понимание, Петр встал с лавки, вынул из сундука тонкую, почти невесомую кольчугу, как и сундук, сработанную дедом-умельцем. Она перетекала в его пальцах, как вода, посверкивая в отблесках лучины. Петр знал, что и деду, и отцу приходилось надевать ее, сражаясь, однако ни одно колечко не погнулось. Работа была на совесть, с заботой о собственной жизни.

— Любуешься, как дитя игрушкой, а я посмотрю — сразу вспомню, что она для сечи назначенная, — заметила Аграфена.

— Тем более, она должна сердце радовать, коль сработана дельно, — заметил Петр.

Он закрыл сундук, поцеловал жену, сказал, что мастерскую уже закрыл, завтра поутру отправляется в путь. Снова слезы проглянули в глазах Аграфены, но она скрепилась, сказав, что соберет ему в дорогу вещей.

— Потом, — улыбнулся Петр, — иди ко мне, любовь моя, сердечко мое. Первый раз после смерти сына и последний перед разлукой будем любить, как любили раньше, помнишь ли, в первые годы молодости нашей?

— Помню, — прошептала Граня, приподнявшись на носки и крепко обнимая за шею, — все помню, как вчера было. Без тебя мне белый свет не мил, храни тебя Господь. Но если что случится с тобой, не переживу я.

Так, обмениваясь нежными словами, любя друг друга, провели они ночь перед походом. Утром Петр встал рано, но жены уже не было. Умывшись, надел на рубаху кольчугу, которая под верхним платьем и видна не была, вышел к жене. Последний раз обнялись, благословили друг друга и Петр оглянулся, чтобы проститься со Спиридоном, но того не было.

Удивился Петр, что тот проститься не подошел, да вспомнил, что о предполагаемом походе не знал никто. Наверное, парень рано ушел. Ключ от мастерской у него есть, пусть там копается, а Аграфена потом все ему расскажет, подумал Петр. Ему было бы еще тяжелее прощаться и со Спиридоном, неизбежно ставшим бы отговаривать от задуманного.

Глава 17

Долго смотрела Аграфена ему вслед. Далеко на белой снежной дороге выделялась все уменьшающаяся фигура мужа, затем он скрылся, повернув за деревья.

Вернувшись в дом, Аграфена упала на колени перед образами и долго стояла так, не молясь, со странной пустотой в мыслях, мешавшей на чем-то сосредоточиться. То образ сына мелькал перед ней, не мертвого, а смеющегося маленького мальчика, то мужа видела, идущего по длинному пути, конец которого скрыт судьбой, то появилось лицо матери, благословляющей ее перед свадьбой. Собравшись с силами, помолилась Господу, Пресвятой Богородице, прося заступничества к обоим дорогим людям — мертвому и живому.

В то же время Петр, укрепившись в правоте своих целей, чуть отошедший от горечи разлуки, постепенно стал обращать внимание на дорогу. Шла она мимо деревянных домов, многие из которых были покрыты потемневшей соломой, вдоль покрытых снегом полей, с проглядывающей кое-где землей, теперь только начавшей пробуждаться к жизни, а летом покрытой золотыми хлебными колосьями.

Часто встречались нищие, обычно не поодиночке, а целыми ватагами, плачущими голосами взывали о милости к своей сирости и убогости. Среди них были слепые, увечные, покрытые язвами, демонстрируемыми в основание попрошайничества. Отдельно, маленькими группками, шли слепые с гуслями, готовые по первой просьбе показать любому желающему свое искусство, тянулись купеческие обозы.

Вся эта пестрота, шум отвлекали внимание и странным образом поддерживали, создавая некое объединение дорогой. По мере приближения к Кремлю, все чаще встречались бояре, богато одетые в парчовую одежду, украшенную жемчугами, сопровождаемые ратниками и холопями. На них Петр смотрел особо, пытаясь определить, кто перед ним — честные царевы слуги или нечисть, подобная Воротынскому. Однако ничто в их виде не вызывало опасений, и Петр с надеждой подумал, что сможет с Божьей помощью найти себе помощь в царском дворце.

У ворот Кремля путь кожевеннику преградила охрана во главе с воеводой — высоким, дородным человеком средних лет, лицо которого выражало открытую честность, неприятие всякого лукавства и изворотливости. Однако наряду с этим были в ратнике и некоторая ограниченность, тугодумство. Это особо проглядывало в той важности, с которой он держался, исполненный чувства «приобщенности» к царю, а также в особой сосредоточенной задумчивости, что предшествовала каждому его указанию и ответу на различные вопросы, за разрешением которых подъезжали стражники.

Петр снял шапку, поклонившись воеводе, и заявил о настоятельной необходимости увидеть царя по делу спешному и касающемуся всего государства. Воевода, с подозрением оглядывая его с высоты коня, на котором возвышался монументом, пожелал узнать существо столь важного дела.

Петр увидел перед собой цель своего путешествия. Хотел он как можно скорее рассказать все царю и предотвратить зло, которое, по его твердому убеждению, с каждой минутой промедления распространялось, приобретая силу новую. Забыл о том, с каким трудом сам поверил в служение Воротынских бояр злу, а потому не задумываясь, скоро, громким голосом стал рассказывать воеводе про бесов, мельника-упыря, с которым знались бояре, об исчезновении мельницы, об убийстве нечистой силой своего сына и жены Потапа.

По мере рассказа лицо воеводы менялось. Вначале просто подозрительное при виде незнакомца, оно затем становилось все более ошеломленным. Серые, в красных прожилках глаза воеводы все больше выкатывались, придавая ему сходство с раздувшейся жабой, ошеломление перешло в гнев. Ратник решил, что простой кожевенник возле царского двора смеется над ним, воеводой, самим царем поставленным этот двор охранять — а через него и над царем глумится.

— Ты что, забыл, возле чьего двора речь ведешь, холоп смердящий, — заревел воевода, дергая коня за поводья так, чтобы тот широкой грудью толкнул Петра.

Тот покачнулся и вынужден был отступить на несколько шагов.

— Ты дитям своим сказки рассказывай про мельника-упыря. Да и не сказки это, а навет мерзостный на боярина честного. Да кто не знает князя Воротынского, на которого царь во всяком деле полагается, верного царю сердцем и мечом, служащего ему без кривды и оглядки! Пошел вон, пока не выпороли тебя, да в яму не бросили!

Петр был человек прямой, уверткам хитрым в достижении цели не обученный. Несмотря на происхождение простое, имел он чувство собственного достоинства, подкрепленное уважением людей, знающих его. Сначала Петр был просто удивлен таким к себе отношением и несколько мгновений стоял, взирая на окружающих. Однако поняв, что цель — встреча с царем — ускользает от него, а с нею и возможность покарать злодеев, Петр, обычно человек спокойный и рассудительный, с плеча рубить не любящий, забыл о своей осмотрительности и одним мощным ударом сбил с коня воеводу. Тот никак не ожидал столь дерзостного поступка и не был готов к нему.

Воевода грянулся на землю, да так, в силу тяжести доспехов и собственной тучности, что земля загудела, а сам он на некоторое время остался недвижим. После мгновенного замешательства, охрана набросилась на Петра. Невольные усмешки, вызванные падением воеводы, в иное время столь заботливого о своей значительной важности, и нередко в своей мелочной скрупулезности доставлявшего неприятности, пробудили если не симпатию к Петру, то нежелание причинить ему серьезные увечья.

Однако за вольное поведение следовало наказать примерно, и охранники мяли Петра с душой. Особенно старался здоровенный парень, чуть не вдвое шире Петра и на полторы головы выше, с руками, похожими вверху на бычью ляжку, а в ладонях по размеру напоминающие добрый каравай. Петр, и сам не слабый, пытался сопротивляться, поддерживаемый гневом и осознанием своей правоты. Однако скоро оказался на земле, что не остановило охрану от продолжения урока.

В это время поднялся воевода, с сизым лицом и сбившимся набок шлемом. Показались темные с сединой волосы, слипшиеся от пота, вызванного падением как физическим, так и с вопросами престижа связанным — столь ревностно им поддерживаемого. Пережитое унижение затуманило голову воеводы, и в обычное время не слишком сильную по части проницательности. Он уже просто не мог, в силу своей натуры, дать себе труд более внимательно выслушать Петра, о чем тот призывал его из-под груды навалившихся тел.

— Поднять нечестивца, — зарычал воевода. — Скрутить и сей же час бросить в темницу. Пусть там паукам свои бредни говорит.

Петр уже не пытался взывать к разуму воеводы. Слова ратника о верности Воротынского царю и царской к нему приязни вспыхнули в мыслях Петра, озарив его, как он полагал, пониманием всей правды: «Да ведь царь и бояре-оборотни заодно, не мог царь не видеть личины их мерзостной, под маской лести спрятанной — однако же не сорвал ее перед всем честным народом, не извел нечисть».

Петр лишился способности к сопротивлению, стоя неподвижно, с глазами, устремленными поверх людей к небу, узкий край которого, видный между постройками, спускался к горизонту. Петр не жалел о сделанном — останься дома, всю жизнь корил бы себя за трусость, предательство памяти убитых, да тех живых, которых бы извели супостаты со временем. Но придавило Петра открытие, которое он считал правдой — невозможность во всем государстве найти управу на бояр, которых уже всех определил в злодеи. Мучила его мысль о Боге, который по ведомым только ему резонам отказался указать царю путь праведный, позволив тому попасть под волю нечистого.

Между тем связанного Петра, имеющего возможность только шаги делать малые, толчками направляли в темницу посреди толпы, привлеченной происшествием. Взгляд кожевенника среди сливающейся людской массы выхватывал то смеющееся лицо, то тупо-внимательное, без проблеска мысли в глазах, то странно торжествующее. Последних было немало, торжество свое открыто не показывали, лишь огонек его светился в странно одинаковых глазах под полуопущенными веками. Но неожиданно выхватил Петр из толпы лицо богато одетого боярина, лицо сумрачное, которое тщилось скрыть неодобрение ко всему происходящему — но не только с ним, как подумалось Петру, а недовольство чем-то более серьезным и могущественным, против которого открыто не пойдешь.

Понял Петр, что опрометчиво пошел он к царю. Прежде надо было найти союзников, обстановку разузнать, а ежели царь на стороне противной, то и действовать следовало по-другому. Тем более, что не могут все бояре как Воротынский быть.

Не скрываясь, но и вперед не выступая, наблюдал за Петром другой боярин, высокий, в сафьяновых сапогах, расшитом золотом кафтане с меховой опушкой. С нездорово бледным лицом, опушенным редкой темной бородой, разделяемой на несколько частей седыми прядями. Глаза, отдававшие в желтизну, прикрытые тяжелыми веками без ресниц, были сведены близко к тонкому длинному носу, под которым вдруг капризно выступали неожиданно пухлые, почти девичьи губы.

Хоть и не выпячивался боярин из толпы, однако одного еле заметного знака, поданного воеводе, было достаточно для того, чтобы привлечь его внимание. Заставить быстро подойти, с выражением на лице вопросительным, ожидающим приказаний. После нескольких слов боярина, сказанных тихим голосом, слышным только старому ратнику, последний отступил в удивлении.

Видно было, что он пытается переспросить распоряжение, даже осторожно выразить свое несогласие, но чуть приподнятая бровь над внезапно посуровевшими глазами боярина пресекла все возражения.

Подойдя к Петру, чувствуя себя повторно униженным, воевода сумрачно произнес, обращаясь к страже:

— Отпустите его. Пусть Бога молит за добрых бояр, которых он оклеветал. Один из них пожалел дурака неотесанного да пьяного, велел отпустить.

А затем уже Петру тихо молвил, сдерживая гнев и не желая еще боле рассердить боярина несогласием с его приказом:

— Иди. Я поставлен волю боярскую выполнять. Но помни, встретишься мне еще раз — пожалеешь. Боярина рядом не будет, а я тебе супостатства твоего не спущу.

Петра развязали, шапка его была затоптана и поднимать ее он не стал. Рукава кожуха полуоторвались, он весь был изгваздан в мокром снеге, смешанном с грязью, представляя картину жалкую, но опровергаемую выражением лица его, спокойного, несломленного, выражающего твердость и отвагу. Сам к таким не относился, и других презирал людей, кто при неудачах в тряпку превращается, да винит в них кого другого, только не свое неумение или поспешность, непродуманность действий, как это случилось с ним.

Попервам ошеломленный, как дело обернулось, теперь Петр опомнился, признавая свою неправоту не в целях, а в действиях, какими желал их добиться. Единственным желанием осталось вернуться поскорее домой, чтобы обдумать случившееся и определить свой дальнейший путь. Он поклонился воеводе, не обращая внимания на слова его, не поблагодарил боярина, поскольку не видел его и не заметил переговоры с ним воеводы, и быстрыми шагами направился к дороге, ведущей к дому.

Боярин, велевший отпустить Петра, задумчиво наблюдал, как тот пробирается сквозь расступающуюся толпу. Когда кожевенник скрылся, к князю подошел Воротынский, хоронившийся до поры за людскими спинами. Он не желал быть узнанным ни Петром, ни старым ратником. Воротынский спросил с удивлением и недовольством:

— Зачем ты отпустил ремесленника? Он был на мельнице, говорил с Пантелеймоном, узнал, кем тот действительно является. Кожевенник укрепился в своих подозрениях по отношению ко мне, к Воротынскому. Как можно освободить человека, который знает так много? По собственной глупости он мог очутиться в каземате и никто бы не нашел его там, пока не сгинул бы окончательно со света.

Усмехнувшись в ответ, первый боярин сказал:

— Пусть идет. Теперь, когда его затея провалилась, он — человек, народом уважаемый, — везде будет говорить о злодейских боярах, на которых сам царь опирается. А речь его может быть убедительна, ты сам слышал. Если правильно поведет ее — то и дурак-воевода прислушается. Так и в народе — сначала не поверят, затем будут сомневаться, зато потом, раз от разу слушая Петра, а он не остановится, не таков, чтобы сдаться, примут все им рассказанное за правду. Тут и мы, бояре, с прихвостнями нашими поможем слухам расползтись, правду ремесленника приукрашивая выдумками пугающими, царя порочащими, представляя его первым из нечисти зачинщиком. Смерть Петра бесполезна для нас, а жизнь пока еще пригодится.

* * *

Петр воротился домой, коротко рассказал жене о происшедших событиях, строго наказав быть осторожной в речах, не показываться на глаза Воротынскому и свите его, вести, по возможности, жизнь уединенную.

— Объяснить не могу, но сердцем чую, что странное происходит в Москве. Зреет что-то, люди диковинные появились, вроде и на Божьи создания непохожие. Когда вели меня в каземат, стояли такие в толпе, числом много, лицом и одежей похожи на всех, но как будто рвется личина иная из-под людской, а какая — не определить. Укрепился я в мысли о бесовстве, охватившем бояр и их приспешников, да что делать, не знаю. Поговорю с Потапом, не дурак ведь, только с пути от горя сбился.

Зайдя вечером к Потапу, нашел его в обычном состоянии смутном, от всего отгородившегося. Но все же не так был пьян, чтобы не понимать речи Петра, к концу которых и вовсе протрезвел.

— Знаешь сам, Петр, в бесовстве бояр был я уверен, но что и царь с ними — это и умом понять невозможно, и сердце не приемлет. Нельзя молчать, но нельзя и открыто говорить, бояре изведут. Думаю, нужно по крупицам тут и там открывать людям правду, может, и другие обиженные боярами отзовутся. Да ты говоришь, что не все бояре одинако злодеи. Как соберется сила людовская, там миром будем думать, что делать, как раньше вечем решали.

Сомневался Петр в действенности такой политики, но ничего другого предложить не мог. На том и порешили. Как и предсказывал боярин у царских хором, так и вышло. Постепенно крепла в людях уверенность в бесовской сущности не только бояр, но и царя, во главе их стоящего. Между тем, пришел апрель, краса весны цветком раскрылась, но благодать природы человека вроде и не коснулась — страшные пожары один за другим уничтожили вскоре многих людей и добро их.

Глава 18

Спиридон попал к дракону не в лучший день. Был Порфирий по жизни ленивым, насмешливым, страсть как не любил ничего делать.

Однако, каждый дракон по существующему неписаному кодексу чести должен был время от времени делать добрые дела и помогать людям. Порфирий уже давнее время уклонялся от этой обязанности. Но месяц назад принял крепкое решение, что если кто к нему пожалует, то непременно придется прийти человечеку на помощь.

Правда, случилось происшествие непредвиденное и крайне для дракона неприятное.

Летала по лесу сорока и принесла на хвосте гадкую новость.

Порфирий, услыхав ее, не поверил и решил, что стрекотуха нарочно дразнит его. Но когда он разобрался, то понял — дело серьезное и нужно что-то делать.

Потом явился сын человеческий и добавил еще бочку дегтя в крошечную миску с медом.

Вдоволь поиздевавшись над просителем, Порфирий решил лечь вздремнуть, а потом окончательно разобраться с делами.

Но сон все не шел. То ли объелся дракоша вкусными дарами, то ли тревога на сердце покоя не давала, в любом случае — не спалось.

На самом, деле не хотел Порфирий верить в то, что рассказала дура-сорока. В соседнем лесу жил, не бедствовал дальний родственник дракона — змей одноголовый. Прислал он весточку Порфирию, что надумал покончить с холостой своей жизнью и взять себе молодую спутницу. Дело-то оно, конечно, хорошее, но это уж кому что дорого. Он, Порфирий свою свободу ни на что не променял бы.

В любом случае, просьбу следует уважить и проведать молодых. Дракон взмыл в воздух, набрал высоту, чтобы люди-недотепы его не обнаружили, и полетел неторопко в гости к родственнику. Предвкушая вкусный обед и нравоучительные разговоры, Порфирий неторопливо приземлился и, неловко ковыляя, пошел в сторону пещеры, где проживал родственничек.

Хорошо, что драконы по земле ходят не очень быстро, а то было бы крайне неудобно. Наступил на что-то гость, а когда увидел на что, то понял, почему паскудница сорока так стрекотала. Отличная у нее появилась тема для сплетен.

Чуть было дракоша не раздавил в смятку нежное тело прекрасной, но, увы, мертвой нимфы.

«Совсем старый пень, пресмыкаемое полоумное, разум потерял, — мрачно негодовал Порфирий. — Ну хочешь брачные эти самые цепи на себя нацепить, изврат чешуйчатый, ладно. Дело твое, но чтобы змей взял за себя лесную нимфу. Это уж ни в какие ворота не лезет. Вот, он пример яркий и красноречивый — неравный брак и его последствия».

Сгоряча Порфирий решил скрыть следы преступления. Нимф этих в лесах полным-полно. Никто их не считает. Одной меньше, одной больше, кому какое дело. Вставал вопрос, куда девать тело.

Если закопать, то об этом станет известно деревьям. Чего доброго, и его обвинят в злодействе. Ну недаром же говорят, семейную жизнь и нечто неисправное, плохое одним словом зовут — брак.

Наконец, дракон решил отнести нимфу в пещеру родственника и завалить ее камнями. Поговорить с ним решительно, узнать, что и как, а потом взять на спину и улететь с ней в дальние страны, там где-нибудь в пустыне и кинуть. Взвалив легкую ношу на плечи, кипя от ярости Порфирий потащился к жилищу змея.

То, что открылось перед его глазами, разом заставило сбросить нимфу с крыльев.

У самого входа распростерлось тело мертвого змея. Видно было, что смерть он принял нелегкую, мучительную. Хотя, по мнению, Порфирия смерть никогда не была ни к кому милосердной.

Обозленный до крайности, дракон хлопнул семь раз крыльями. Поднял голову к небу и изверг такой столб пламени, который дошел до самых небес.

— Выходи, Даждьбог, хорош тебе прятаться в других мирах, — заорал дракон, — спускайся, где бы ты ни был. Это я, дракон Порфирий, вызываю тебя на серьезный разговор.

С тех пор, как забытые языческие боги ушли в другие миры, драконы остались самыми большими и сильными представителями древних времен. Не услышать подобный призыв было невозможно, а не ответить — неприлично.

Даждьбог с присущим ему благородством предстал перед драконом.

— Здорово, дракон Порфирий, почто, забыв о благородстве своего положения, о правилах благопристойности, стоишь ты здесь посередине лесной поляны и кричишь, как раненый кабан?

— Не знаю, кто как кричит, и разбираться в этом не собираюсь, — отрезал Порфирий. — А вот ответ получить хочу. Коли ты древний бог, и такой сильный, как об этом говорили в прошлые времена. К слову, теперь-то никто больше так не говорит. И видно никто уж так не считает, — подпустил шпильку Порфирий. — Объясни мне, что здесь происходит? Кто убил моего родственника и эту нимфу?

— Ну, что я могу тебе сказать? С тех пор, как неблагодарные людишки забыли своих богов, мы ушли из их мира Мы слишком благородны, чтобы жить там, где нас никто не почитает. Правда, многие остались нимфы, духи, кикиморы и прочая нечисть. Они не могли действовать вместе, потому что слишком глупы, склочны и недружелюбны. Иное дело — волшебники, маги, чародеи и колдуны. Вот кто вошел в силу, стал могущественным и принялся творить черные дела, склоняя на свою сторону овец неразумных.

Порфирий решил позже выяснить, почему драконов уравняли с какой-то нечистью, сейчас же необходимо было установить имя убийцы.

Кроме того, видимо, была еще возможность оживить и змея и нимфу.

Будь на то воля Порфирия, то он бы нимфу похоронил. С почестями, разорился бы и устроил ей достойные похороны. А змея бы оживил. И зажили бы они как раньше, без всяких осложняющих факторов в лице супружницы-нимфы.

Но кто мог поручиться, что влюбленный идиот, не побежит не покончит счеты с жизнью теперь уже по собственной инициативе. Второй раз его оживлять никто не станет.

— Итак, Даждьбог, я жду ответа.

— Благородный дракон, я помогу тебе. Но и ты должен помочь мне. Слыхал ли ты, о благородный дракон, какую силу взяли на земле колдуны?

— Слыхал, слыхал. И что?

— Разве не полнится земля слухами от мерзких делах грязного колдуна Велигора? Он напускает на землю омороки, затаскивает людей в тенета лжи и порока. Само великое Древнее Зло дрожит при одном имени Велигора.

— Чудные дела, однако, — поразился Порфирий, — ты живешь в иных мирах и все-то ты знаешь, я уж столько лет на земле и ни про что не слыхал. Нет-нет, постой, припоминаю, есть здесь колдунишко средней руки, по имени Покатимор, или Мухомор. Может быть, и Велигор. Так что с того?

— Это и есть твой оскорбитель, убийца твоего родственника и несчастной нимфы.

— Ты бог, ты должен все исправить.

— Хорошо, — неожиданно легко согласился Даждьбог. — Я дам жизнь одному, а ты должен взять жизнь у другого. В противном случае, раз уж произошло убийство и змей мертв, его оживление нарушит равновесие жизни и смерти.

— Ох, как я этого не люблю, — простонал дракон. — Ну почему нельзя просто взять и оживить? Все будут счастливы, примутся петь и танцевать. Может быть, их радость и веселье помогут сохранить этот самый баланс.

— Нет, — сурово отрезал древний бог.

— Ну, а если они принесут богатые дары? Забьют жирного козленка, поросенка, или еще чего? Неужто не поможет равновесию?

— Увы! — покачал головой Даждьбог. — Око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь.

— Твоя взяла, кого убить надо? Чует мое сердце, что Велигора. Да, кстати, а зачем ему все это?

— Великую силу он в себе почуял, вознамерился править и людьми на земле, и древними богами, и колдунами и чародеями.

— Нехорошо он задумал. Давай оживляй, а я пойду забью Велигора.

— Колдун очень силен. Но ты сильнее, потому я уверен, что ты сможешь с ним расправиться. Но, мудрый дракон, почему я тебе должен верить?

— Я дам тебе свое нерушимое слово.

— Ни минуты не сомневаюсь в твоем слове. Но давай сделаем так. Я дам тебе слово, что оживлю мертвецов, ты иди убей колдуна, принеси его голову, а потом я выполню данное обещание.

Сильные мира сего не верили друг другу, потому наступило долгое молчание.

— Давай сделаем так, оживи змея, я убью Велигора, а ты потом оживишь мою любимую невестку.

— Тебе эта нимфа, как кость в горле. Сделаем так. Я подниму нимфу, вы с ней убьете колдуна, а потом я оживлю змея.

Условия были не самые удачные, но делать нечего. Сам Порфирий не умел воскрешать из мертвых и не знал никого другого, кроме Даждьбога, кто мог бы с этим справиться.

— Соглашайся, чем дольше будешь думать, тем меньше остается шансов на воскрешение.

— Минуточку, вот я и поймал тебя, лукавый Даждьбог. Ты оживишь девчонку, мы сделаем за тебя грязную работу, а моему родственнику уже нельзя будет ничем помочь.

— Ты тоже не был искренним со мной. Тебе безразлична судьба нимфы. Смотри.

Даждьбог развел руками и змей стал приподниматься над землей. Он вздохнул, открыл глаза, сладко зевнул и уснул крепким сном.

Древний бог еще раз сделал какие-то волшебные пассы и вокруг змея возник хрустальный купол.

— Он будет спать до тех пор, покуда жив Велигор. Конец жизни колдуна означает начало жизни твоего змея.

Потом бог насыпал на нимфу какой-то серебряный порошок и принялся нараспев произносить заклинания. Девица вздрогнула, ресницы затрепетали и она открыла глаза.

Красавица несколько разочаровала дракона бессмысленным взглядом и резкими пронзительными воплями, которые она затянула, лишь только придя в себя.

— Кто вы? — в ужасе спросила она.

Немного помолчав, нимфа вновь задала вопрос:

— Кто я?

— Приехали, — раздраженно пробормотал Порфирий. — Что ты с ней сделал? Или она от природы дурочка?

— Несчастное дитя только что вырвано из цепких лап смерти, чего ты хочешь от нее, дракон? Жизнь вернулась сразу, чего не могу сказать о памяти, которая станет возвращаться постепенно. Пока глаза ее не засияют осмысленным блеском. Идите и сделайте то, что должны сделать. Во имя света и…

С этими словами Даждьбог исчез, не успев договорить фразу. Скептически настроенный дракон подозревал, что древний бог и сам не знал, во имя какого света, а уж конец фразы, так это точно, он не придумал, потому-то так поспешно удалился.

Дракон был прав, но лишь отчасти.

Уйдя в другое измерение, некоторые древние боги не смирились с тем, что их забыли. Силу на земле набирали могущественные колдуны, маги и чародеи. Они были первой мишенью, на которую направил свои силы Даждьбог.

Оставшиеся, почти равные богам по силам, драконы и великие змеи были чересчур ленивы и слишком любили комфорт привычной жизни. Только их ненависть к любым переменам в жизни могла служить некоторой гарантией их невмешательства в грядущую битву древних богов и колдунов.

Даждьбог мог многое рассказать дракону о том, что произошло на лесной поляне у пещеры его родственника змея. Ибо сам приложил к произошедшему свою руку.

Между тем Порфирий продолжал глядеть, как нимфа заполошено скачет по поляне, стараясь скрыться от него в лесных кущах. Но стоило ей подойти к краю поляны, как дракон взмахивал крылом и девица оказывалась на том же месте, откуда недавно сорвалась.

Так продолжалось довольно долго, и Порфирий уже стал подозревать, уж не заговорил ли ее древний бог, придав ей небывалые силы.

Наконец, девушка села на траву и горько заплакала.

— Не ешь меня, пожалуйста, не смотри, что я нимфа. Я умею кашу варить и пол мести.

Дело принимало интересный оборот.

— А что еще ты умеешь делать? — грозно вопросил зеленый насмешник.

— Я не помню, — дрожащим голоском ответила нимфа.

— Неужели ничего не помнишь?

— Нет.

— Хорошо запомни следующее. Я твой господин, а ты моя рабыня. Будешь служить мне верой и правдой, останешься жить. Нет — пеняй на себя. Без разрешения не говорить, не докучать, делать все, что я тебе прикажу.

— А как вас зовут? — тонюсеньким испуганным голосом спросила девица.

— Я тебе позволял говорить? — грозно уставился на нее Порфирий.

— Нет, — без разрешения заговорила нимфа.

— Ты, несчастная, два раза нарушила мой приказ. Молчать, пока я не позволю тебе говорить.

Вид насмерть перепуганный девицы привел Порфирия в хорошее настроение. Он посадил нимфу на спину и осторожно полетел в сторону своего леса, к себе домой.

Нужно было выполнить взятое на себя поручение, которое теперь не представлялось столь легким — найти и убить колдуна Велигора. К основному плану добавлялись дополнительные пункты — вернуть память нимфе и уговорить родственника змея расстаться с неразумной девчонкой.

Глава 19

Велигор с брезгливостью осмотрелся. Мельница была очень не чиста. В углах валялись мешки с давно сопревшей мукой. Один куль, видно лежавший долгое время, порвался наполовину. На гладкой поверхности виднелись замысловатые узоры, проделанные мучными червями.

«Упырь он есть упырь, — с досадой поморщился колдун. — Никогда они не отличались ни чистоплотностью, ни бережливостью. Да и ума у них чуть-чуть. С кем работать приходится».

Настроение испортили еще больше Сань и Вань, которые принялись обсыпать друг друга мукой, и строить дурашливые рожи.

Старик цыкнул на обоих, те немного притихли и застыли с белыми от белой муки физиономиями и глупым выражением на лицах.

— Я собрал вас здесь, для важного поручения. — Велигор на секунду задумался, чтобы придать своим словам еще большую значимость. — Дерзкая девка, всем известная нимфа Оксана, прознала про вас. Через два дня она должна произнести страшное заклинание. Если успеет, никакие силы мира не смогут вернуть вас не только в ваше время, но и к жизни. Вы все просто исчезнете, будто бы никогда и не рождались.

— Для мира это было бы благо, если бы кое-кого вообще не было, — пробурчал Игорь, бросив выразительный взгляд на подельщиков.

«К тебе это относится в первую очередь, — про себя подумал Велигор. — Злобный и пустой отрок».

— Как и где ее можно убить? — схватив суть проблемы, вопросил Клык.

«Из этого мог бы при соответствующем воспитании и выучке выйти толк. Однако он тоже слишком злобен и заносчив», — думал Велигор.

— Эй, колдун, ближе к делу. Мы и так слишком здесь задержались, — настаивал Игорь.

— Глупая нимфа гостила у Великого Змея, это не так далеко отсюда, — пояснил Велигор. — Теперь же она и дракон Порфирий объединились и направляются к Мертвому лесу. Там же они собираются набраться силы у святого источника. Без этой силы нимфа не сможет произнести заклинания. Идите, найдите ее и убейте.

— А че, ее можно вот запросто и убить? — озадаченно поинтересовался Вань. — Это же не какая-нибудь ночная бабочка. Все-таки нимфа.

Велигор никогда не слыхал о ночных бабочках. Сказать по чести, надоели ему два назойливых мужика, которые только и знали, что чушь несли, и вели себя точно малые дети. Если эти были глупыми, то оставшаяся троица проявила себя во всей красе — злобные, мстительные и жестокие.

— Пойдете не одни, дам в помощь трех корочунов.

Велигор взял посохи наемников и принялся шептать над ними черные заклятия. Потом он обвил скипетры черными нитками, завязав их в какой-то замысловатый, только ему ведомый узел.

— Только таким оружием можно убить нимфу. Не иначе. Помните, что только изничтожив девчонку, вы сможете получить свободу.

Потом Велигор достал красиво изукрашенный мешочек и протянул его Старику.

— Слышь, колдун, — не унимался Сань, — а как насчет награды. Может боссу с сынком и ихним ближайшим телохранителем она и ни к чему, а нам с напарником очень даже нужна. Мы на нее рассчитываем, уговор дороже денег.

— Все, что вам уготовано, — получите, — ответил Велигор, усмехнувшись. — Помните, что вы должны отсечь ей голову. Как только голова будет в этом мешке, вы все очутитесь здесь. Тогда и рассчитаемся.

Слова прозвучали как-то слишком двусмысленно, но разбираться в подтекстах не оставалось уже времени.

Какая несправедливость, размышлял Велигор, отправив наемников на задание. Собрать столько силы в своих руках и нуждаться в недотепах, как эти чужеземцы.

Разве не глупо, что он, великий маг и чародей не мог собственноручно убить Оксану, Наложить на нее проклятие или еще что-нибудь. И только потому, что она находится под защитой давно всеми забытых богов.

В любом случае, сегодня все будет покончено. Со смертью Оксаны прервется та тонкая ниточка, которая еще связывает древних богов и наше грешное время.

Многое переменится, но главное — он, Велигор, сможет избавиться от помощников. Тут ему в голову пришла отличная мысль. Превращу-ка я их в жабье семейство. Тех, кто вернется. Про корочунов он особо не беспокоился. Их превращать в жаб было не с руки — для колдовства бесполезные, для еды — жесткие и невкусные.

Иное дело жабы из людей. То есть, если людей превратить в жаб. Интересно, а что получится, если сделать наоборот.

Мысли текли плавно и размеренно. Велигор был уверен в успехе задуманного предприятия.

— Мы всегда, когда на дело шли, машину брали, — мечтательно произнес Санька, в изнеможении прислонившись к стволу дерева. — Вот жизнь была, сел в тачку, нажал на газ, раз-два. Готово. Приходишь, ствол достал и пошел разговор за жизнь и все такое. А теперь бредем по холодной дороге, рыщем по лесам, как волки.

— Заткнись, — оборвал жалобы парня Игорь, — без тебя тошно.

— Если тошно…, — докончить глубокую мысль наемнику не позволила крепкая плюха, которой его наградил злобно оскалившийся Клык.

— Меньше болтай. Ишь, распустились, мерзавцы.

Старик решил сделать вид, что не заметил нарушения субординации. Клык стал самовольничать, без его приказа пытается порядок наводить и командовать. Но это все временно. Как бы не повернулись события, Клык — пока самая главная фигура в команде. Конечно, после него. Пока.

— Если ты сейчас не заткнешься, — услышали путники чей-то густой и очень злобный бас, — я разорву тебя на пять частей и съем без всякого к тебе сожаления. А когда мой родственник вернется к жизни, он еще меня и поблагодарит. И, возможно, конечно, это только мое смелое, но вполне обоснованное предположение, даст мне в награду…

Говоривший замолк, видимо, он еще не определил, какое ему положено вознаграждение за свои гурманские подвиги.

— Короче, даст мне все, чего моя душа пожелает.

— Кто ты? — раздался жалобный женский голосок. — Кто я? Куда ты ведешь меня, чем я провинилась?

— Ты виновата одним фактом своего существования. Тем, что ты дышишь, ходишь по земле, нарушаешь тишину леса. Вот в чем твоя вина.

— Круто берет, — прокомментировал Вань.

— Уж не Велигор это пришел нам на помощь, а что… — в глубокой задумчивости спросил, ни к кому не обращаясь Сань.

— Заткнитесь, — шикнул на говоривших Старик. — Давай, Клык. Иди погляди, что да как.

С большой осторожностью Клык подкрался к развилке лесной дороги, и то, что он увидел, ему не понравилось.

Хорошо упитанный, значительных размеров зеленый дракон сидел на дороге и недобро смотрел на усталую нимфу, которая проливала горькие слезы.

— Глупое ты существо. Если бы всю энергию, которую ты тратишь на вопли, ты сумела обратить на то, чтобы вспомнить все.

— Вспомнить все? — несколько глуповато переспросила девица. — Что?

— Значит так, — подытожил Клык, обращаясь к Старику. — Сидит на дороге дракон и пытает нимфу.

— Господи Иисусе, — всполошился Игорь. — Папа, мы так с колдуном не договаривались. Убить нимфу, это еще куда ни шло, но сражаться с драконом, это слишком.

«Можно подумать, что это ты бы стал разбираться с нимфой. Да ты за свою никчемную жизнь и котенка утопить не смог. Да что теперь сетовать, эх, судьба индейка, жизнь копейка», — промелькнуло в голове Клыка.

— Можно как-нибудь отвлечь внимание дракона? — спросил Старик.

— Да.

— Тогда сделаем так. Сань и Вань — вам самое ответственное, но не связанное с риском для жизни задание. Вы должны подойти к развилке дороги, разведать, где сидит тварь зеленая. Привлеките его внимание, а потом бегите по двум разным дорогам от дракона. Он увидит, что вы разбегаетесь в разные стороны, растеряется, запаникует. Тем временем, я и Клык подскочим к нимфе и покончим с ней. Голову в мешок — мы к колдуну, а потом с богатыми дарами по домам.

Старик не стал уточнять, что дракону ничего не стоило взлететь и быстро поймать сперва одного, а потом другого наемника. Тем не менее, это был единственный отвлекающий маневр. Что касается до Сани и Вани, то кто о них стал бы жалеть. Разве не их обязанность, за которую они получали немалые бабки, — служить ему и сыну.

— Держись ко мне поближе, — бросил отец Игорю, — всякое с ними может случиться. Нам с тобой главное домой попасть.

— А эти что будут делать? — спросил Клык, указывая на двух помощников корочунов.

— Как всегда — под ногами путаться, — ответил Игорь.

Распределив обязанности, старик и его команда вышли на позиции. Они подождали, чтобы Саня и Ваня успели добежать к развилке, и начали медленно продвигаться к предполагаемому месту битвы.

У Порфирия уже покраснели от напряжения и злобы зеленые уши, когда он услышал шум на дороге. Обернувшись, дракон увидел двух странных недоумков, которые что-то громко кричали и строили ему глупые рожи. Сначала он даже не поверил своим глазам. Никто еще так не смел себя вести с могущественным драконом. Не иначе, бесноватые.

Порфирий решил не отвлекаться и сосредоточить внимание на нимфе, должна же она была хоть что-то вспомнить. Юродивые на дороге вошли в раж и принялись обсыпать дракона оскорблениями. Порфирий взмахнул несильно крыльями и переступил с лапы на лапу. Хвост ударил по земле.

Один корочун слишком близко подошел к Порфирию, и это стоило ему жизни. Острый шип драконьего хвоста начисто отрубил голову. Обезглавленное тело еще некоторое время двигалось по инерции, потом задергалось в конвульсиях и упало. Порфирий стал большущей ногой на лицо убитого. Голова треснула, вокруг распространилось мерзкое зловоние.

Не любил Порфирий губить корочунов, потому что после смерти они страшно смердели.

Второй корочун попытался отступить, но было уже поздно. Они добились своего — дракон не на шутку рассердился. Зеленое чудовище ударило врага смертоносным хвостом и, стараясь не дышать, затоптало его. Сань и Вань, напуганные гневом дракона, пустились по разным сторонам дороги. Дракон плавно приподнялся, долетел до того места, где тропа расходилась, и изверг из ноздрей пламя. Огненный столб обрушился на обоих наемников почти одновременно.

— Жаркое на дороге, — гаденько хихикнул Порфирий, с громким чавканьем пожирая тела.

Нимфа стояла ни жива ни мертва, когда к ней подошел старик с недоброй улыбкой на устах.

— Не бойся, милая, — приторно сладким голосом произнес он, — не страшись, красавица.

Клык бесшумно зашел сзади. Он поднял посох, конец которого стал острым как кинжал, и быстро, со знанием дела отсек ей голову.

Когда все было кончено, из-за деревьев выбежал Игорь и стал рядом с отцом.

Старик положил голову девицы в мешок, и в мгновение ока они оказались на старой мельнице, будто бы и не покидали ее.

— Принесли? — нетерпеливо спросил Велигор. — Давай сюда мешок, Старик.

Велигор взял протянутый мешок. И несколько поторопился.

— Спасибо за службу, — злорадно, как это и принято у злодеев второй величины, громко захохотал, разевая рот и демонстрируя зубы в отличном состоянии. — Вот вам моя награда за труды.

Велигор сыпнул в сторону троицы золотой порошок. На полу теперь сидели три жалкие жабы, которые и пытались что-то сказать возмущенно, да кто же станет всерьез воспринимать кваканье бородавчатых существ.

— Надо было сперва думать, а потом делать, — огорченно подумал Велигор. — Немного я того, поторимшись.

Из развязанного мешка на стол выкатилась девичья голова с печальным и жалким выражением на скорбном личике.

— Федот, да не тот, — продолжал удивлять своими познаниями в пословицах и поговорках колдун.

Голова принадлежала лесной нимфе, может, ее звали Таня, Луша или Аглая. Этого чародей не знал. Но точно он знал лишь одно — это была не Оксана.

Сплюнув застрявшую в зубах косточку, Порфирий решил продолжить познавательный разговор с нимфой. Однако его ожидал сюрприз. Пока он сражался с врагами, а потом поедал их, кто-то сделал красавицу на голову короче. И это уже не лечилось и не могло быть никем исправлено.

«Виною всему мое обжорство, — расстроился Порфирий. — Ну, ничего, все равно Велигора найду и башку ему оторву». Приняв такое благое решение, дракон полетел в сторону своей пещеры.

Три жабы злобно смотрели друг на друга. Когда их взгляд пересекался с колдуном, то они так надувались, что если бы их судьба была кому-то небезразлична, то можно было испугаться, что они лопнут.

— Получилось неудобно, — резюмировал колдун. — Ошибка вышла. Хотел как лучше, короче…

Велигор схватил жаб за задние лапки и поместил их в огромную прозрачную посудину. Сверху засыпал порошком, налил какой-то жидкости и поставил на медленный огонь.

Потом аккуратно протер руки.

— Ничего личного, — пояснил он трем жабам, бушующим в котле. — Даже мы, колдуны склонны к суевериям. От жаб могут вскочить бородавки. Ладно, вам еще преть здесь до утра, а мне пора пойти отдохнуть.

Старик проснулся от ощущения тяжести в груди. Беспокоило неприятное чувство, что ночью случилось нечто конфузное, ибо он явно ощущал, неприятную влажность брюк.

— Святые угодники, — думал он, — хоть бы никого не было рядом.

Открыв глаза, он понял, что давило со страшной тяжестью на сердце. Нога Клыка сорок восьмого размера, обутая в тяжелый с подковками сапог, лежала, перекрывая кислород.

Чуть поодаль примостился Игорь.

— Босс, — несколько смущенно спросил Клык, — чего это мы здесь с вами в обнимку прилегли. Это вы или я?

— В смысле? — переспросил Старик.

— Ну, не знаю, как это сказать…

— Ладно, не жмись, сам не пойму, чего штаны у меня мокрые.

Смущенные, они огляделись по сторонам. Занималось утро. Люди лежали на чем-то отдаленно напоминающем давно потухшую плиту. Кто поставил ее на мельнице и зачем, оставалось тайной за семью печатями.

Тем не менее, наемники узнали мельницу, в углу по-прежнему стояли разорванные кули с мукой.

Игорь лежал неподвижно.

— Клык, — жалобно произнес Старик, — глянь до сына. У меня ноги занемели.

Это была полуправда. Старик испугался, что остался жив, а сын помер.

Клык порадовался в душе, что босс раскис, теперь его сковырнуть будет плевым делом. Но пока нужно вдвоем держаться. Хоть и придурки были Сань и Вань, а все ж люди из своего времени.

Клык подошел к лежащему Игорю и посмотрев на него, сразу понял, что тот спит сном младенца.

— Спит он, — доложил наемник боссу. — Как думаете, что делать дальше?

— Я так тебе, Клык, скажу. Кто обманул один раз, тот врун по жизни. Не верю я этому ворону черному. Я так и не понял, чего рассвирепел?

— А того рассердился я, — важно вступил в разговор Велигор, — что вы оплошали. Я-то думал, что вам можно доверять, а вы меня, своего хозяина, провести, нагло обмануть хотели. Вы бы еще рыбью голову принесли, вместо нимфы.

— He понял, — удивился Старик. — Сделали все как было велено. Нашли нимфу, сделали аккуратное усекновение головы, принесли доказательства, потеряли, так сказать, боевых друзей. А ты опять недоволен. Чего ж тебе нужно?

— Я приказал найти и убить нимфу Оксану, а вы что сделали?

Колдун досадливо махнул рукой в сторону мешка и коротко заключил:

— Не та девка. Дело не сделано. Соглашение отменяется. Возвращайтесь домой, как хотите.

Началась длинная неприличная и нелицеприятная словесная потасовка. Несмотря на то, что колдун был один, а оппонентов двое (Игорь не в счет, так как по обычаю притворился спящим и сохранил таким образом нейтралитет), Велигор одержал убедительную победу в споре.

Наконец, сменив гнев на милость, Велигор предложил продолжить прерванное сотрудничество. И он, и наемники прекрасно понимали, что нужны друг другу. Однако Старик, испытав весь ужас жабьей шкуры на плечах, решил притвориться покорным, но поискать иные варианты действий и других союзников. Сделать это было непросто, но вполне возможно.

Глава 20

Скорпион вошел в кабак и весело улыбнулся. Улыбка тут же сошла с его лица, поскольку ровным счетом ничего, оправдывающего хорошее настроение, он не заметил. За прилавком стоял кабатчик — толстый, как бочка с кислой капустой. Пах он в совершенности так же. Длинные усы трактирщика хранили в себе следы и супа, и браги, и квасу — всего, во что их опускал владелец, и никогда после этого не промывал.

Под стать оказались и посетители. С грубыми лицами, большими кулаками и тупыми взглядами, они заставляли усомниться — ту ли сторону взяла старая травница. Стоит ли помогать таким уродцам, явно не отягченным мозгами, или гуманнее просто обратить их в рабов, кормить и поить досыта, да отучать хлыстом от вредной привычки к пьянству.

Мысли Хорса сразу переменились, когда дверь распахнулась сразу за ним, и в кабак вошел новый посетитель. Был он высок ростом и широк в плечах. Даже самый восторженный славянофил-почвенник не назвал бы незнакомца красавцем. Однако и в его глазах, и во всем поведении сквозили внутреннее достоинство, уверенность в себе, которые Скорпион встречал в людях очень редко, если ни никогда.

Хорс сразу узнал в нем кожевенника Петра, которого искал.

— Здравствуй, Данила, — проговорил мастеровой голосом твердым, но немного встревоженным. — Не видел ли ты Потапа?

Люди, сидевшие за своими чарками, не обратили внимания на вновь прибывшего. Скорпион понял, что собрались здесь в этот час в основном пропойцы. Честные люди, небось, давно по домам разошлись, щи вечерние едят, к новому трудовому дню готовятся.

Именно этого и не мог понять Хорс. Как может человек сам на себя надевать тяжелые кандалы, а потом носить их всю жизнь, да жаловаться? Недаром семью брачными «узами» называют. Тот, кто в браке состоит, тот узник навсегда. А если еще и дети у него есть — тогда и вовсе из темницы этой не сбежать.

Судя по всему, люди, собравшиеся в кабаке и так не понравившиеся Скорпиону, мнение его разделяли. Не было у них ни семьи нормальной, ни работы порядочной, ни совести. Потому и Петр, искусный мастеровой, уважением среди пропойц не пользовался.

Кожевенник тем временем подошел к трактирщику. Если бы мастеровой просто заглянул в заведение, пропустить чарку да пощипать девиц — которых, впрочем, Скорпион здесь не обнаружил, что еще больше убедило его в отсталости местного народа — тогда Хорс подошел бы к нему немедля. Но Петр искал какого-то Слонопотапа, и мешать ему в этом вряд ли стоило.

Скорпион сомневался, что в мозгах честного кожевенника сумеют уместиться сразу две мысли. Посему следовало сперва подождать, пока первая оттуда выскочит; и уже потом загонять туда новую.

Поскольку разговор с мастеровым откладывался, Хорс просто опустился на один из простых табуретов — понадеявшись, что острые щепки не раздерут его щегольских штанов — и стал ждать.

— Нечасто ты к нам заглядываешь, Петр, — произнес Кабатчик.

Усы его дрогнули, и на стойку с них упали две маленькие капельки. Скорпион даже и догадываться не желал, чего именно.

— Работы у меня много, Данила, — отвечал кожевенник, не желая, видимо, обижать хозяина более резким ответом.

На самом деле, Хорсу сложно было представить рассудительного Петра в этаком гадюшнике. Небось, и порога раньше не переступал иначе, как в поисках Слонопотапа своего.

— Друга твоего я уж давно не видел, — произнес кабатчик. — Да ты не переживай. Часто он ко мне заходит, сам знаешь. Сядь лучше, да подожди его. Не сейчас — так потом зайдет.

Петр провел ладонью по лбу, снял шапку.

— Везде уж искал его, — вымолвил он озабоченно. — Никто не видел. Надобно, наверно, заново идти искать.

Легкая рука опустилась на плечо Хорса. Он не хотел оборачиваться, поскольку прекрасно знал, кто именно стоит у него за спиной. Нимфочка. Впрочем, ему и не пришлось бы долго гадать. Пропойцы, даже те, кто уже почти ничего не соображал от выпитой браги, подняли головы, и взгляды их притянуло к тому, что находилось за спиной Хорса, словно мощным магнитом.

«Любопытно», — подумал Хорс. — «Она все в том же прозрачном наряде? Если так, у местных пьяниц быстро посносит крышу. Будет забавно посмотреть, как все они на нее набросятся».

Девушка резко сжала пальцы, причинив Скорпиону резкую боль. Он и не думал, что таким захватом можно почти что сломать плечо.

— Куда же ты это ускакал от меня, жеребчик? — спросила Оксана мягким и тихим голосом.

Однако угрозы в нем было столько, сколько чистой воды в чистой воде.

Пьяные посетители, никак такого расклада не ожидавшие, весело захохотали. Редко к ним заходили люди в такой богатой одежде, как у Хорса. Наверное, подумалось им, загулял боярин, повеселиться решил, да тут его женушка подтаскалась.

Петр бросил на Скорпиона короткий взгляд, но не заинтересовался забавной сценкой. Все мысли его были, по-видимому, о пропавшем Слонопотапе.

— Дело ты говоришь, Данила, — наконец промолвил он. — Везде я побывал, только сюда мог он зайти. Подожду его у тебя немного, если ты не против.

Он тяжело опустился на лавку. Кабатчик словно бы случайно пододвинул к нему чарку. Петр посмотрел на нее, увидел, но сделал вид, словно ничего не произошло.

Скорпиону было так больно, словно его плечо попало в тиски где-нибудь на вагоностроительном заводе. Он вспомнил слова старушки о невероятной силе нимфы. Кто ж знал, что их надо было понимать буквально. Хорсу показалось, речь идет о магическом искусстве — власти, там, дождь призвать или с лягушками разговаривать.

Признаваться в том, что ему больно, он не собирался. Драться с нимфой тоже смысла не имело — что после этого о нем подумает Петр? Потому Хорс улыбнулся и сказал, как ни в чем ни бывало:

— Заметила, что кабатчик мастерового терпеть не может?

Оксана сжала пальцы еще сильнее, и Скорпиону пришлось сцепить зубы. Но если она думала, будто он попросит пощады, то сильно заблуждалась.

— Не уходи от темы, жеребчик, — процедила нимфа, словно раскаленная сталь зашипела.

Но тут же спросила:

— Почему ты решил, что у них нелады?

Хорс попытался откинуться на спинку стула, желая придать себе важность. Но забыл, что сидит на табурете, и едва не упал на пол. Только рука нимфы его и удержала.

— Кожевенник недавно потерял сына, — произнес он так тихо, чтобы другие не слышали. — Наверняка, трактирщик думал, что мастеровой примется заливать горе бражкой. Уже барыши подсчитывал — по одежде видно, что Петр человек обеспеченный, значит, клиент из него хороший бы получился.

— А тот, значит, его подвел, — хмыкнула нимфа. — Ладно, любитель читать чужие мысли. Догадайся, о чем я думаю.

— Как приятно бродить по лесу в одиночестве? — предположил Хорс.

— Чертов лес! — крикнула нимфа так громко, что даже осанистый Петр едва не свалился с лавки. — Тропки, деревья, кусты, снег вокруг — как я все это ненавижу.

Теперь уже все посетители смотрели только на них. Даже о выпивке позабыли. Глядел и Петр — недоуменно и с неодобрением.

— Ты, конечно, получил силу дракона, — голос Оксаны снова стал тихим, но тепла и доброжелательности в нем отчего-то не прибавилось. — Но это не помешает мне сломать тебе ключицу. Поднимайся и пошли отсюда.

— А боярыня-то суровая, — прогнусавил один из пропоец.

Он поднялся со своего места и потянулся было к Оксане. Скорпион не видел, что произошло дальше, поскольку, из гордости, так и не обернулся. Только раздался оглушительный треск, и человек отлетел в сторону, ломая спиной мебель.

Или мебелью спину — Хорс не был уверен.

— Пошли, — повторила нимфа.

Обращаться к Петру, пока тот своего Слонопотапа не нашел, смысла не было, и Скорпион решил подчиниться. Он неторопливо встал и направился к дверям. Нимфа убрала руку и последовала за ним.

Она сменила свой полупрозрачный наряд на серые меховые штаны и кольчугу, озаренную магическим светом. Это и спасло полудницу от немедленного нападения пьяных посетителей.

— И давно к тебе бояре заходить стали? — услышал Хорс позади себя голос Петра.

— Да впервые вижу его, — отвечал Данила.

И добавил, с глубокою обидой в голосе:

— Надо ж, такой богатый, а и не заказал ничего. Правду ты говорил, Петр — все бояре сволочи.

Скорпион вышел на морозный воздух и порадовался, что вместе с одеждой нимфа не забыла подарить ему и теплую меховую шапку. Хорошо, что догадался поднять ее после сражения с драконом, иначе уши давно бы от холода отвалились. Хорс не любил мороза, привык к обогревателям, и уже начинал обдумывать вопрос — где бы раздобыть по сходной цене амулетик, от которого становится теплее зимой. А ведь сейчас только весна, что же в феврале будет?

Нимфа прервала его неторопкие метеологогические размышления. На улице давно стояла темная ночь, и не было видно ни одного человечка. Девушка развернула Скорпиона и с силой приложила его спиной о стену трактира.

— Думал сбежать от меня? — процедила она.

Не злобно — скорее, ей это даже нравилось. Не сама попытка побега, конечно, а то жесточайшее наказание, которое за этим последует.

— Просто ты, сестричка, заблудилась в лесу, — отвечал Хорс. — Сама же говорила, что полевая нимфа. На чужом поле играть всегда сложнее. Заплутала, небось, сосну с шиповником перепутала.

Ледяные глаза девушки сузились. Ее пальцы ухватили Хорса там, где у обычных штанов бывает молния, и вновь резко сжались.

— Не играй со мной, — предупредила она.

Девушка ослабила хватку, а потом начала сжимать руку медленно, но все сильнее и сильнее.

«Зря я не попросил у старушки стальных штанов», — подумал Хорс. — «А ведь собирался».

— Пять часов я плутала по чертовым тропинкам. Сожри тебя Переплут — это же мой лес, я в нем хозяйка.

— Хреновая, значит, хозяйка, — бросил Скорпион, и тут же новая волна боли пронзила его в самом деликатном месте.

Это надо было прекращать, и Хорс знал только один способ. Он обнял нимфу, крепко прижав ее тело к себе, и поцеловал в губы.

На мгновение девушка замерла, потом ее тело содрогнулось, и нимфа ответила на его поцелуй. Зачарованная кольчуга никак не мешала объятиям. Она словно была сшита из тончайшего шелка, позволяя Скорпиону почувствовать все изгибы сильного тела девушки.

Полудница целовалась страстно, безудержно, словно стремилась всю силу выпить из Скорпиона. Обе ее руки теперь лежали на его плечах, и Хорс пожалел, что они не в зачарованном лесу, а девушка полностью одета.

— Я еще объезжу тебя, — прошептала красавица, тяжело дыша после долгого поцелуя. — Ты у меня будешь как шелковый под плеткой ходить. Тебе это даже понравится.

Она глубоко вздохнула, и только тогда смогла восстановить дыхание.

— Мне нравится чувствовать в тебе силу дракона, — сообщила она. — А выглядишь ты гораздо смазливее, чем ее прежний владелец. На первый раз я тебя прощу. Даже пороть розгами не стану.

«Еще бы ты меня не простила», — усмехнулся про себя Хорс. — «Небось, непросто меня были вытащить из моего времени, да сюда притащить. Я тебе нужен, сестричка, и милосердие твое здесь совершенно ни при чем».

— Впрочем, — сказала девушка, — если ты сам захочешь порки… Мне кажется, ты из тех, кому это нравится.

«А почему б не послать старушенцию, да не прикончить нимфу прямо сейчас?» — подумалось Хорсу. — «Если меч против дракона сгодился, то какую-то нечисть полевую уж тем более погубить сможет».

Однако Скорпион не был в этом уверен — а еще больше в своей решимости расправиться с нимфой. Нельзя сказать, что ему нравилось постоянно получать по яйцам. Однако эта девушка казалась ему более искренней и честной, чем все накрашенные красотки, с которыми ему приходилось иметь дело в своем времени. Конечно, она собирается его убить. Но ведь этому можно помешать, если травница не ошиблась.

Нимфа взяла его за руку, и повела обратно в трактир.

Скорпиону показалось странным, но это прикосновение словно значило для них обоих гораздо больше, чем страстные поцелуи и их вражда, начавшаяся с самой первой встречи. Словно обоих их пронзила молния. Это не было любовью — оба они знали, что давно потеряли способность к подобным чувствам.

Но и не ограничивалось это чувство мгновенной страстью, которая охватывает мужчину и женщину, чтобы завлечь их в водоворот эмоций, закружить, поднять над землей — а потом выбросить, опустошенными и уставшими, разочарованными в мире и самом себе.

Между ним и нимфой словно протянулась крепкая нить, которая сильнее любви и прочнее дружбы. Такая связь рождается между людьми, которые понимают друг друга, не с полуслова даже, а вовсе без слов. Они могут ненавидеть друг друга; стремиться убить — и все же чувство это будет навсегда сковывать их, даже после гибели одного их противников.

Скорпион еще никогда не испытывал ничего подобного. Обычно он презирал своих оппонентов — таких, как Старик или его наследник — и с легкостью расправлялся с ними. Оксана была первой, к кому он ощутил уважение, пусть даже как к врагу.

В юности он не раз влюблялся — как и все, наверное, однако это ничем не заканчивалось, по крайней мере, ничем хорошим. Со временем Хорс научился отделять секс от эмоций, наслаждаться первым и избавляться от вторых. В то время и начало складываться у Скорпиона то отношение к жизни, которое он исповедовал сейчас.

Новое, странное чувство, которые вызывала у него Оксана, нравилось ему, как нечто волнующее и неизведанное. Оно открывало новые стороны не только жизни, но и его самого, Хорса. Но в то же время и пугало, угрожая лишить той абсолютной свободы, к которой Скорпион стремился всегда.

Они уселись друг против друга — как старые любовники, которым незачем говорить о своих чувствах, поскольку каждый наперед знает слова другого. Пока заходили в трактир, им пришлось разделиться, Хорс пропустил девушку вперед. Но когда сели, Оксана снова взяла его руку в свои, и больше не отпускала.

Кожевенник Петр, казалось, почти не пошевелился даже с момента их ухода. Теперь он поднялся и вновь обратился к кабатчику.

— Видно, не дождусь я Потапа. Пойду снова его искать. Не ровен час, упадет где-нибудь в сугроб, да и замерзнет там.

Такая забота о совершенно опустившемся человеке, каким представлялся в разговорах приятель Петра, казалась Скорпиону странной. Он не мог понять, что связывает этого сильного, уверенного в себе мастерового и слабовольного пьяницу, потерявшегося, пока дорогу переходил.

Странное выражение промелькнуло в глазах трактирщика. На мгновение глянул он под прилавок, а потом быстро, словно воровато, глаза на место вернул и вновь к Петру оборотился.

— Выпил бы ты, хоть чарочку, — произнес он. — На улице мраз стоит, аж кости ломит. Надо тебе сугреться.

— Потому-то я так за Потапа и беспокоюсь, — отвечал Петр, словно не замечая протянутой ему чарки.

Этим он вызвал еще большее недовольство кабатчика, которого, впрочем, и не заметил вовсе.

Скорпион поднялся. Он хорошо знал, когда люди лгут. Подошел к хозяину, и тот уже потянулся было к богато одетому боярину, чтобы принять заказ. Но Хорс внезапно обернулся к Петру, чего тот не ожидал и недовольно нахмурился.

«Видно, не по душе тебе моя одежда богатая», — подумал Скорпион. — «Ничего, переваришь как-нибудь».

— Как был одет твой приятель? — спросил он.

Кожевенник по-прежнему смотрел с недоверием на незнакомца. Однако не в том он был положении, чтобы отказываться от любой помощи. Потому подробно описал зипун потаповский и шапку его.

— Дорогие, наверное? — небрежно осведомился Хорс.

— С твоими не сравнить, — отвечал Петр, и Скорпион не мог не уловить нотки неодобрения — не к богатой одежде, конечно же, но к нему лично. — Но денег хороших стоили.

Хорс небрежно перемахнул через стойку, словно через порог низкий перешагнул. Трактирщик Данила не успел даже слова ему сказать. Наклонился, и вытащил из-под полки зипун, а за ним и шапку.

Петр озадаченно смотрел на то, что вытворяет его новый знакомец. «Совсем с ума свихнулся боярин», — пронеслось в голове его первой мыслью. Но когда увидел одежду потаповскую, и узнал ее, сразу к кабатчику оборотился. О князе странном и думать перестал.

— Что ж ты, жабий сын, мне солгал? — заревел Петр, да так громко, что трое или четверо человек, в беспробудном сне на столах лежавшие, очнулись, а еще несколько в панике через порог выбежали.

Скорпион аккуратно обошел стойку, словно прикоснувшись к ней, мог проиграть в самом важном состязании в своей жизни. Потом вернулся на свой табурет.

— Неплохо, — произнесла нимфа, и в голосе ее прозвучала гордость хозяйки, чей пес только что занял призовое место. Хорс не знал, как отнестись к этому комплименту, а тем паче — к тому, каким тоном он был произнесен, поэтому промолчал. Да и не хотелось ему пропустить ни слова из разговора Петра с кабатчиком.

Глава 21

— Говори, что с Потапом стало, — рычал кожевенник. — Ты у него вещи, значит, отобрал, а самого куда дел, мерзавец?

Данила быстренько-быстренько отошел подальше, и очень радовался при этом, что их разделяет прочная деревянная стойка. Не таким был Петр легким, чтобы запросто ее перескочить.

— Ничего я не отбирал, — пискнул трактирщик, и усы его подпрыгнули, словно пытались завязаться в бантик под носом. — Друг твой, Потап, и правда заходил. Только запамятовал я совсем. Дел, знаешь, очень много, вот и замотался я. Одежду же он мне сам отдал, в счет долга. Я же не разбойник какой, чтобы у людей последнее отбирать.

— Поискал бы друга своего за дверью, — заметил Хорс. — В сугробе. Судя по всему, твой приятель пропил все деньги. Потом и одежду. После этого ему была только одна дорога — вон, за порог.

Ничего не сказал Петр. Только посмотрел на Данилу таким тяжелым взглядом, что усы у того отвисли, и едва не полностью отвалились. Не мог понять честный кожевенник, как рука у кабатчика поднялась на такое злодейство. Но в то же время знал, что хозяин трактира вполне на такое способен.

Странный боярин уже стоял в дверях, приглашая его следовать за собой. Кожевенник поспешил — хоть и много у него было слов, которые хотелось Даниле высказать, да и врезать тому пару раз следовало — но не сейчас, пока Потап несчастный в сугробе промерзал до костей.

Петр поспешил вслед за новым знакомцем. На улице и впрямь было холодно, даром что март стоял. Скорпион остановился у порога, и кожевенник натолкнулся на него, чуть с ног не сбив. Еще пару часов назад покатился бы Хорс, словно сбитая шаром кегля. Но сила дракона и впрямь оказалась нешуточной — Петра затормозило, и в первый момент кожевенник даже не мог понять, что произошло.

Его новый приятель оступил немного назад, сделал вид, что размахивается, затем проследил за полетом воображаемого тела. Сразу поспешил туда. Петр не отставал, хотя и не мог взять в толк, с чего странный боярин стал вдруг помогать ему. Да и приглядевшись, стал примечать кожевенник, что не похож незнакомец на князя. И глаза у него были странные — не такие совсем, как у корочунов, но тож и не человеческие.

Потап лежал не у входа в кабак, а сбоку. Свет на него не попадал, и видно его с улицы не было. К тому ж пороша с вечера началась, она и совсем замела Петровского приятеля.

Кожевенник подбежал к другу, поднял его рывком, так что снег во все стороны полетел. Немного попало и на лицо Хорса, что заставило того недовольно скривиться.

«Вот так и помогай людям», — подумал он.

Скорпион сам не смог бы ответить, стал ли бы помогать Петру затаскивать Потапа в дом. Пьяниц Хорс не выносил еще с детства.

Однако кожевенник разрешил все его сомнения. Гнев Удесятерил силы мастерового, и он втащил Потапа в кабак так легко, словно нес игрушку тряпичную.

Оксана стояла на пороге. Когда Петр проходил мимо нее, она посторонилась, но Скорпиона перехватила.

— С чего это ты вдруг стал смердам помогать? — спросила она. — Мне казалось, что мы договорились. Я ведь могу и рассердиться.

Хорс попытался пройти мимо нее, но девушка властно забродила ему дорогу.

— Знаешь, что самое приятное в силе дракона? — спросила она. — Я могу переломать тебе все косточки, а на завтра они срастутся снова. Хочешь попробуем, жеребчик? Или расскажешь, куда от меня сбежал в лесу?

Скорпион бросил взгляд через ее плечо, на Петра. Кожевенник подтащил Потапа к печи, и теперь раздевал его, отбрасывая прочь мокрую, пропитанную растаявшим снегом одежу.

— Рубаху сухую принеси, жабий сын, — зарычал Петр на трактирщика. — Да штаны.

Стягивая с друга холодную одежду, он другой рукой старался растереть тело Потапа, чтобы разогреть его. Поняв, что его помощь здесь пока что не требуется, Скорпион вновь обратил внимание на нимфу.

— Сломать тебе руки или ноги? — мягко осведомилась она. — Я имею в виду — сначала.

Скорпион смерил взглядом ее роскошную фигуру, задержался на ледяных глазах. Отчего-то ему казалось, что нимфу привело в бешенство не то, что он принялся помогать Петру.

Она ведет себя словно девчонка, которую парень пригласил на свидание, а потом встретил в баре приятелей и надолго с ними затрепался, подумал Скорпион. Да ты, сестричка меня ревнуешь. Он, разумеется, не испытывал иллюзий относительно того, насколько глубоки чувства нимфы к нему, однако был доволен такой реакцией.

Постепенно Хорс вновь становился хозяином положения, и это ему нравилось.

— Как тебе милая старушка? — спросил он, вновь занимая место у печки.

— Старая перечница, — зло бросила Оксана. — Заставила меня плутать черти-где. Я всю рубашку изорвала — а знаешь, как сложно найти такие?

Она остановилась и с подозрением уставилась на Хорса.

— Откуда ты знаешь, что я была у травницы?

Скорпион усмехнулся.

— Все-таки это твой лес. Ты прекрасно знала, куда я делся, только хотела проверить, скажу ли я тебе правду.

Лицо нимфы вспыхнуло от ненависти. Так она казалась еще более прекрасной.

— Надо было убить того духа, что живет в источнике, — сказала она. — Магической силы в нем кот наплакал, поэтому я его пощадила сперва. Но это еще можно исправить. Да и старушка тоже на свете зажилась.

— Значит, тропы лесные тебе не подчиняются? — спросил Хорс.

— Нет, — задумчиво ответила девушка. — Сначала я выбью тебе все зубы.

Скорпион порадовался, что в эту эпоху еще не были изобретены щипцы для дантистов. Или он ошибался? Следовало проверить это как можно быстрее.

— Сейчас ты расскажешь мне, о чем говорил со старушкой, — распорядилась Оксана.

Ее совершенно не волновало, что окружающие слышат ее слова. Смерды для нее просто не существовали.

— И помни, что я тоже с ней перемолвилась парой слов. Если солжешь — начну ломать тебе пальцы.

Хорс кивнул.

Это была старая игра, которую он знал в совершенстве. Следовало сказать не больше, чем собеседнику уже известно. Причем так, чтобы нимфе казалось — она получила крайне важные сведения.

Скорпион чувствовал, что в искусстве хитрости и лжи девица не сильна, и ему даже совестно было, что ее так легко обвести вокруг пальца.

— Старушка рассказала мне о твоих делах с Даждьбогом и Велигором. Еще посоветовала тот амулет найти, который в болоте прошляпила.

Нимфа посмотрела на него с подозрением, какое можно увидеть на лице ребенка, который чувствует обман, но не может схватить лгуна за руку. Что еще?

— Велела не сердить тебя. Сказала найти к тебе подход. Еще говорила, чтобы я на амулет времени не терял, а послал за ним кожевенника Петра.

Оксана кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Ты прошел испытание. Старушка меня боится и хочет задобрить. А в то же время надеется и союзника против меня найти. В твоем лице. Но ты же не предашь свою Оксану, правда?

Она наступила ему на ногу носком сапожка и с силой провернула.

— Никогда, — ответил Скорпион.

* * *

Петр стоял перед Хорсом, словно скала. Ладони за спину заложил, чтобы незнакомцу не вздумалось с ним за руку поздороваться. Не знал Петр, кто перед ним, не доверял ему, и руки странному незнакомцу пожимать не хотел.

— Должен я тебя поблагодарить, — сказал он.

Взгляд его упал на Потапа, который сидел у печки. В сухой одежде, отогревшийся у тепла, тот теперь мирно похрапывал.

— А теперь отвечай, кто ты, и почему помог мне?

— Меня зовут Хорс, — отвечал Скорпион. — Имя довольно странное, но не я его для себя придумал. Так что не будем на нем останавливаться. Знаешь ли ты паренька, подмастерье, по имени Спиридон?

— Как не знать, — отвечал Петр, еще более недоверчиво и настороженно. — В моей мастерской работает, в моем доме живет. А почему спрашиваешь?

«Видно, он для тебя, как сын», — хотел сказать Скорпион, но вовремя спохватился.

— Он рассказал тебе, как ходил в лес, к старой травнице? Как просил помощи у лесных духов против твоих врагов-бояр?

Кожевенник нахмурился.

Ишь чего выдумать — ходить одному, в чащу леса, где нечисть свои бесовские пляски устраивает. Но понимал Петр, что такой поступок был вполне в духе Спирьки, особенно, после того, что произошло в их семье.

Да и сам он хорош — на мельницу к упырю ходил, мог ведь погибнуть ни за что, ни про что. Только чудом спасся. Так что сердиться на паренька стоило, но и на себя первого тоже.

— Спиридон ничего мне про это не сказывал, — отвечал Петр.

— Это легко объяснить, — согласился Хорс. — Ничем ему духи не помогли. Существа они слабые, на голову особенно. Правого сапога от левого не отличат, на головах ведра носят, вместо шапок — не потому, что им так удобно, а едино по глупости своей.

Оксана, стоявшая за его спиной, постепенно наливалась бешенством — поскольку сама входила в число тех, кого Скорпион так красочно описывал.

— Стало старушке совестно, что духи так ее подвели. Поэтому послала она меня. Помощи от меня особой не жди, но совет я тебе дам. Хочешь Воротынского победить — забери у него амулет, в виде отрубленной головы. Держит его боярин где-то в своих хоромах. Особо не прячет, так что найдешь легко.

Он помолчал, и добавил, сам не зная, зачем.

— И постарайся, чтобы там тебя не убили, Петр.

Сложно понять, отчего, но кожевенник Скорпиону понравился — хотя ответного чувства явно не возникло.

— Вот тебе меч зачарованный, — продолжал он, отстегивая от пояса ножны. — Не знаю, поможет ли. Но все равно, постарайся в бой не вступать. Как найдешь талисман — передай мне.

— Минутку.

Оксана встала меж ними, перехватив руку Хорса с мечом. Сжала так, что у него пальцы побелели.

— Клинок этот тебе ни к чему, смерд. Он только против драконов годится. Ни корочуна, ни лешего им не убить.

«Значит, и тебе тоже он не страшен», — подумал Хорс. — «Молодец, сестричка. Если бы ты дала мне оружие, которым я смог бы тебя погубить, — сильно упала бы в моих глазах».

Петр протянул было руку, чтобы меч взять, но нимфа уже вернула оружие на пояс Хорса. Сделала она это быстро и деловито. То, как девица штаны мужские трогает, да так запросто, словно коня седлает, резануло по глазам Петра, показалось нелепым.

«Сразу видно, что нелюди», — подумал он. — «Но мне-то жаловаться грех. Сам у Святой Богородицы помощи просил, против бояр бесовских. Так что нечего носом воротить, когда получил ее. Хотя и странная эта пара. Не иначе, выйдут отсюда — воронами обернутся и улетят».

Скорпион мыслей чужих читать не умел, но на открытом лице Петра все и так написано было.

— Значит, так, — деловито произнесла Оксана, словно и кожевенник вдруг превратился в ее слугу, раба или даже вещь бессловесную. — Сними-ка крест с шеи, смерд.

В жар Петра бросило. Как можно? Такое святотатство. Крест серебряный ему подарила жена его, Аграфена. Не расставался он с ним ни днем, ни ночью, даже баню принимал с ним. Никогда не снимать креста — это же первое, что надо помнить христианину.

Оксана протянула руку, словно собиралась сорвать с его шеи символ святой. Тут же лицо ее исказилось от бешенства, пальцы скрючились, шею свело судорогой.

Скорпион вспомнил, что сорвать крест можно лишь с того, кто сам давно в Бога верить перестал. «А я ведь и не ношу креста», — внезапно подумал он. — «Нехорошо. Выделяюсь из толпы. Надо будет исправить».

Подумав об этом, еще раз поздравил себя с тем, что голова его вновь четко и ясно работает, несмотря на странные чувства, которые вызывала у него Оксана.

— Сними крест, — процедила девушка. — Или отсеку твою башку пустую, и он сам спадет.

— Это дух лесной, — пояснил Скорпион. — Ты, небось, сам уже догадался, что не простая перед тобой девушка стоит. Но помочь она тебе не сможет, пока на тебе крест. В глазах церкви Христовой сила она нечистая.

Он развел руками.

— Так что решай, кожевенник. Хочешь Воротынского одолеть — прими дар от нимфы. Но для этого крест придется снять.

Ничего не ответил Петр. Только кратко покачал головой.

— А, черт с тобой, — пробормотал Хорс.

Он протянул руку и резко сорвал крест с кожевенника. Скорпион еще не успел настолько преобразиться в не-человека, чтобы древние законы на него действовали. Для него речь шла не о символе веры великой, а о куске серебра, и то не чистой пробы, за который и денег-то путных не дадут.

Петр отшатнулся, и хотел было размахнуться, чтобы ударить обидчика. Нимфа коротко рассмеялась и щелкнула пальцами. Кожевенник застыл, не в силах пошевелиться.

— Теперь с ним можно делать все, что угодно, — заметила нимфа. — А ты, оказывается, мне еще больше можешь пригодиться, чем я думала. Если сорвать с человека крест — его хоть на части заживо поруби, он не пикнет.

Она обошла Петра кругом, наслаждаясь его полной беспомощностью.

Люди вокруг притихли. Вернее, почти и не осталось людей. Те, кто еще мозги свои не пропил, давно скрылись, как только речь о боярах да о нечистой силе зашла. Остался только Данила, кабатчик, который боялся трактир свой бесам оставить — жадность в нем так велика была, что страх пересилила. Потап мирно дремал на лавке, да пара пьяниц, что не соображали ничего, сидела в дальнем углу.

— Ладно, — с некоторым разочарованием сказала нимфа. — Стоило бы тебя поучить манерам. Быстро бы у меня привык, смерд, каждый приказ нимфы исполнять. Но времени нет на это. Теперь смотри.

Она прикоснулась тонкими пальцами к его лбу, и начертала рунический символ.

— Это защитит тебя от Воротынского и слуг его. Неуязвимым не сделает, непобедимым тоже. Прости, такое только в сказках бывает. Но проникнуть в хоромы боярские тебе станет проще, да и победить злодея, если застанет тебя вдруг, тоже. Верни ему крест, Хорс.

Скорпион покачал головой.

— Не будь дурочкой, — негромко произнес он. — Ты можешь стереть ему память?

— Могу, конечно, — ответила нимфа. — А зачем? От моего поцелуя у тебя мозги сварились? Кой нам с него толк, если он про амулет забудет.

— Я говорю не о талисмане. Пусть не помнит, как я крест с него снял, а ты ему башку щупала. Он же православный — небось, сразу же в церковь побежит, грех замаливать. Твое благословение и спадет.

— Ты прав, — согласилась девушка. — Напомни тебе за это врезать.

«Нет, дело не в нимфе», — подумал Скорпион. — «Старушка, на что божий одуванчик, и то осерчала, когда я умней ее оказался. Или все женщины такие, или все люди. А вместе с ними и нелюди», — добавил он после некоторого раздумья.

Петр встряхнул головой, словно после тяжелого, нездорового сна пробудившися. Крест по-прежнему на его шее сверкал.

Оксана взяла его за подбородок и подняла ему голову.

— И запомни, — сказала она. — Амулет до поры до времени у себя держи. Никому не отдавай, никому не показывай. Он тебе великую службу сослужит в тяжелый час.

С этими словами девушка развернулась, и вышла прочь.

Глава 22

Велигор поселил троицу в роскошных палатах и велел ждать дальнейших распоряжений. Старик был опытным и умелым интриганом. Он рассудил так: коли можно поверить в существование колдунов, драконов и путешествие во времени, то почему полудикие люди не поверят, что он тоже кое-что умеет? Если бы эти недоумки могли увидеть его машину, пулеметы-автоматы, и все прочее, они, конечно признали бы его великим магом и чародеем.

Игорь недовольно вычитывал отцу, упрекая его в бедственном положении, в котором они оказались.

— И с чего все началось? — театрально вскидывал строптивец маленькую, как маковое зернышко, головку. — С тупого наемника Скорпиона.

— Сын мой, когда он подчинялся мне, то ходил по струнке. А когда я оставил тебе хорошо налаженную фирму, то ты взял и все профукал. А ведь у меня были союзники, обученные ребята. Меня все уважали.

— Ой, папа, только не надо говорить, как тебя уважали.

— Почему это не надо, если это правда.

Семейная сцена грозила затянуться надолго. Наблюдая за конфликтом отцов и детей, Клык возблагодарил небеса, что у него нет детей. Наемнику надоело слушать препирательства и он немного вздремнул.

Проснулся он от разговора на повышенных тонах.

— Вот и договорились, мальчик мой, иди и наведи ясность в этом вопросе. А то папка кругом виноват.

Игорь сидел, надувшись, как мышь на крупу, и весь его злобно растерянный вид говорил о крайнем нежелании идти куда-то чего-то там прояснять. Но и отступать не позволяло самолюбие.

— До чего договорились представители славной династии? — спросил Клык, непочтительно зевнув.

— Отец требует, чтобы я пошел на мельницу к вампиру, чтобы тот меня сожрал, а он будет кругом прав.

— Мельник не вампир, упырь он, — уточнил Клык, от души потешаясь над создавшейся ситуацией про себя.

— Упырь, вампир, какая разница. Не могу я идти в этом скоморошьем наряде.

— Ты, Игорь, лучше иди и делай, как отец велит. Но прежде подойди к нему и спроси совета. Ты, видать, сильно обозлил папашу. Я несколько раз его таким видел. Море крови тогда пролилось. Не зли его.

Взглянув на упертое лицо отца, Игорь решил, что и впрямь переборщил.

— Приходишь на мельницу, — скомандовал Старик, — первым делом поздоровайся.

— Спроси, как дела, погодой поинтересуйся, — встрял Клык.

Старик ожег его таким взглядом, что чуть не испепелил.

— Начни разговор издалека. Расскажи немного о нашей важной миссии. Сам не открывайся, а у него старайся вытягивать больше информации. Может, через него мы найдем выход на других колдунов. Кто знает, возможно, есть и другие, более могущественные, которым отправить нас домой все равно, что зайцу за ухом почесать. Вон, к примеру, встретили образину зеленую. Он ведь тоже величина в их мире. Короче, нам нужны союзники вместо лживого Велигора.

— А если он не захочет говорить?

— Напусти на себя важность, больше туману, ничего определенного не обещай. Спиной к нему не поворачивайся.

— Вдруг там сам Велигор будет, решит, что я предал его, и убьет.

— Поверни все так, будто бы ты упыря проверяешь, так как засомневался в его честности.

— Чего бы я вдруг сомневался в его честности?

— Того, что мы зависим от колдуна. Плохо будет колдуну, и мы пострадаем. Вот ты подстраховался. Дескать, такая в нашем времени сложилась практика.

— Не понял все-таки, как это я ни с того, ни с сего начал его подозревать?

— И с того, и с сего. Дракон плоскомордый вызвал твои подозрения своими словами.

— Папа, он правда говорил, что упырь предатель?

— Нет, Игорь, это так, на всякий случай, отвлекающий маневр.

— Ладно, так бы сразу и говорил.

Игорь пошел отдохнуть перед дальней дорогой.

— Не страшно сыночка отпускать? — с допустимой фамильярностью своего человека спросил Клык.

— Ты веришь, что мы отсюда когда-нибудь выберемся? — вопросом на вопрос ответил Старик.

— Ну, хотелось бы позитива хоть немного, — неуверенно протянул подручный.

— Вот то-то и оно-то. Я не вечен, мальчишка останется один в этом мире, нужно всем показать, что он ведет переговоры. Хоть какой-то вес придать ему хочу.

— А если провалится?

— Никто об этом не узнает. Мы упыря убьем, но, скорее всего, ему никто не поверит.

— Что ж, в этом есть свой резон, — согласился Клык.

— Но ты тоже не расслабляйся. Проводишь Игоря до мельницы, гляди там в оба, а если получится, то и во все четыре. Ладно, шучу. Помни, поодиночке нам с тобой никак. Во всяком случае пока.

Решили идти под вечер. Меньше прохожих, безопасней дорога. Против возможных разбойников есть велигоровы посохи, они могут послужить пропуском, если повстречается какая нечистая сила.

Игорь с Клыком шли быстро, стараясь не привлекать внимания. Оно было им ни к чему. Незачем было колдуну знать об их планах. И с посторонними нечего разбалдыкивать по дороге.

Около мельницы Клык огляделся, но не заметил ничего подозрительного. В глубине души он был рад, что не ему досталась честь наводить мосты с нечистью. С другой стороны, кто знает, вдруг им так и не удастся вернуться. Тогда нужно обрастать нужными людьми, устанавливать важные связи и договоренности.

Однако, решив не заглядывать так далеко вперед, Клык спрятался от поднимающегося ветра, поднял воротник и принялся ждать.

Игорь опасливо открыл высокие двери мельницы и срывающимся от страха голосом позвал хозяина.

— Дома кто есть?

Сперва никто не ответил, и гость решил быстро уйти, объяснив отцу, что никого не застал. Но совсем некстати хозяин отозвался дребезжащим каким-то козлиным тенорком.

— Заходи, добрый человек, вместе отужинаем, чего по сусекам наскребем.

«Ишь, гад какой, сразу видно нечистый. Все порядочные люди говорят, чем бог послал», — подумал Игорь и весь от злости перекосился.

— Чего, хозяин, по сусекам скрести, мышиный помет собирать, лучше бы рачительно к чужому добру относился. Вон сколько муки сгноил, а бедные люди небось с голоду пухнут.

Маленький старичок в удивлении вытаращил на него глаза.

— А ты что, стало быть, бывал здесь?

— Нам все известно, от нас ничего не скроешь. Кругом видеокамеры и слежка. Много оружия и мертвые с косами наготове.

Относительно мертвецов было сказано для красного словца и сгоряча.

— А чего ж мертвых-то не похоронили? — недобро осклабившись спросил мельник. — Их хоронить положено, что, не знаете?

— Вопросы задавать буду я, — заносчиво ответил Игорь, входя в роль крутого парня. — Рассказывай, мельник, собака этакая, доложить обстановку.

— Чтой-то ты, мил человек, совсем странно себя ведешь. Если я мельник, то уж точно не собака. А если собака, то она не только укусить, но и до смерти загрызть может.

— Ты меня не стращай, у меня и не такие как ты раскалывались.

— У меня к тебе вопросик, — загнусавил мельник. — Это где ты мукичку у меня увидел? Как помололи по осени, все по сусекам собрал, лепешечки пресные испек на камушке. А ты говоришь сгноил, сгноил. Кто чего сгноил?

— Ты меня не путай, я сам видел мешки с червями.

— Я, мил человек, червями не занимаюсь, не продаю, не покупаю, а также для помола мне червей не предлагать.

«Какой-то бессодержательный у нас разговор получается, — огорченно подумал Игорь. — Начну-ка я сначала».

— Ладно, дед, не боись, — миролюбиво начал Игорь.

— А я и не боюсь, чего мне бояться? У меня глаза оловянные, а зубы деревянные. Такие, как я, ничего не боятся. Боятся таких как я, — старик обнажил желтые зубы, очень похожие на деревянные и мелко захихикал.

— Ты что, мертвец? — севшим от страха голосом спросил Игорь.

— Живой-мертвый, — это дело времени, вьюнош босоногий.

— Я в сапогах, — и в совершенной растерянности Игорь стал демонстрировать упырю свои новые сапоги.

— Это пока живой, в сапогах. А вот потом все одно, что босой, что в сапогах. Чего пришел, не ходи вокруг да около, что надо?

Блеск оловянных глаз старца наводил жуть.

— Да собственно, я так просто ходил туда-сюда, больше моциона. И вот решил проведать одинокую старость. Немножко полнеть начал. Вот и двигаться больше решил, для активного образа жизни.

— Толстеть, говоришь стал, это пока живой, а потом все едино. Толстый, худой.

Мельник скривился, один глаз вылез из орбит и чуть не упал на стол. Второй провалился куда-то в глазницу. Игорь и знать не хотел, как глубоко.

— Слышь, дед, а кроме Велигора колдуны тут у вас еще имеются?

— А то как же. Вон сапожник, когда напьется в стельку, клопов дрессирует. Булочник в слободе из тараканов сахар умеет делать. Хозяйки покупают, не нахвалятся. Все колдуют потихоньку, кто как умеет, но ворожат.

— Нет, я спрашиваю о другом.

— Спрашивай, коли есть о чем, — старик наконец установил правый глаз, взял вилку и принялся выколупывать левый глаз из глазницы. — Западает все время. Нужно постоянно следить, на место ставить, иначе я кажусь совсем косоглазым, девкам не нравится.

— Чудной ты, мельник.

— Мы упыри все такие, чудные. И ты таким будешь. Хороший из тебя упырь получится.

— Ладно, не будем об этом, — оборвал Игорь. — Скажи и я сразу уйду. Знаешь ли ты колдуна, чтобы был такого же калибра, как Велигор?

— Знаю, конечно, вон Бобырь леший, он раза в два толще Велигора. Конечно у него размер поболее будет. А чего ты меня все допытываешь, и допытываешь? С довольствия снять хочешь? Хлебного места лишить?

С неожиданной для его возраста скоростью Пантелеймон сорвался с места и сиганул в окно.

Озадаченный посланец постоял немного, подождал и решил уходить с заколдованной мельницы, подальше от сумасшедшего упыря.

— Ну, чего, узнал что-нибудь? — поинтересовался Клык.

— Информации получено много, она требует серьезного анализа.

— Короче ничего не узнал, упыря перепугал, дело провалил. Пошли уж, наследник.

После слова «наследник» Клык добавил нечто не совсем почтительное, но про себя, так что Игорь счел за лучшее не заметить пакостных слов. Но при случае нажалиться отцу.

— Поиздержались мы тут, — недовольно сказал Старик, оглядывая сбитые носки сапог. — Надо бы обновы купить. Да не хочется уж возиться с мелочами. Все равно скоро дома будем.

— На свидание, что ли, собираешься к бабе упырихе? — съязвил непочтительный сыночек.

— Нет, здесь дело посерьезней будет.

Старик не собирался бросать задуманное только потому, что сыночек не сумел разговорить мельника.

То ли слишком хитрый упырь оказался для Игоря, то ли, действительно, ничего не знал. В любом случае не стоило второй раз обыгрывать битую карту.

Метил Старик выше. Решил поговорить с самими боярами. Узнать между делом, что пообещал им Велигор и предложить больше.

Главное, наговорить с три короба, а потому уж смотреть. Наверное, среди них есть такие, которые недовольны черным колдуном, не верят ему. Попробовать стоило.

Старик решил приодеться побогаче. Эти дикие люди ценят лишь блеск и мишуру. Потому ничего не остается, как подлаживаться к ним. Брать с собой Игоря было не с руки, он мог все дело запороть своей заносчивостью. А вот взять в качестве телохранителя Клыка очень кстати. Парень поумнее, пока пойдут переговоры, сможет многое осмотреть, оценить, прикинуть, что к чему.

Если бы это было дома, то известить о желании переговорить была пара пустяков — телефон, электронная почта, факс. А здесь приходилось размышлять, как сообщить о себе.

— Может пошлем кого? — предложил Клык, выразительно глядя на бездельничающего Игоря.

— Да кто ж его слушать-то станет? Здесь нужен другой подход. Сделаем так.

Старик разработал хитрый, по его мнению, план.

Несколько дней следили он и Клык за боярином Воротынским. Изучили его привычки нехитрые и распорядок дня. Поздно вечером, улучив момент, когда позвал князь к себе двух своих ближайших сподвижников, решили начать разговор.

— Такие бы запоры на наши сейфы, — усмехнулся Клык, без труда открывая запоры и засовы.

— Ждешь гостей, Воротынский? — настороженно спросил Бардин.

— Нет, одни мы, всех людей отослал, чтоб лишних разговоров не было.

— И я что-то слышал, — вступил Бардин, — пошли поглядим, кто осмелился покой нарушить.

— Лучше мы к вам, — по-волчьи оскалился Клык, войдя в палаты.

За ним важно вышагивал Старик.

Слыхали бояре, что есть у Велигора люди верные, сила в них таится какая-то особенная. Есть в них нечто, без чего даже черный колдун обойтись не может.

Двое вошедших вели себя по-хозяйски. Уселись без приглашения, и с усмешкой недоброжелательной принялись рассматривать бояр.

— Ну, что бояре, дрожите перед своим колдуном, без его слова в уборную боитесь сходить? — спросил с наглой усмешкой высокий и молодой визитер.

«Пришли по приказу Велигора или по собственному почину, чтобы нашу верность испытать», — решил Воротынский. — «Колдун, он интриган известный. А может, и по своему почину хотят проверить. Странные они, не наши.

Нужно держаться осторожно, на наглость не реагировать, испытание пройти нужно. Кто знает, вдруг Велигор решит себе других бояр в помощь найти, а нас бросить в лапы нового царя, на пытки и дыбу, упаси Господи».

— Не знаю, о чем речь ведешь, мы с колдунами вообще не знаемся. Зачем нам они? — рассудительно спросил Кубин.

— Мы верные царевы слуги и вот таков наш сказ, — подытожил Воротынский.

— Знаем мы, какие вы верные слуги. Спите и видите, как царя изничтожить, да на его трон вскарабкаться. Только для вас ли это место или колдун его себе приготовил? — с невинной улыбкой поинтересовался Старик.

Вопрос попал в самую точку. Заключив соглашение с колдуном, бояре сами не могли не опасаться, что Велигор хочет их использовать, а добившись цели, отделаться от них любым способом. Но все равно выбирать им было не из чего. Сейчас им без Велигора — никак. А там видно будет. Много может к тому времени перемениться.

«А вдруг это царевы лазутчики, хотят выпытать всю подноготную, а потом даже страшно подумать, что будет», — испуганно думал Бардин, вытирая вмиг покрывшийся липким потом лоб.

— Мы люди слова, — продолжил после тягостного молчания Кубин. — Кому дали слово служить, тому и служим.

— Врешь, собака, — вошел в роль Клык и ударил кулаком по столу.

Бояре попали в весьма сложное положение. От чьего бы имени ни говорили пришельцы, они несли опасность разоблачения. Нужно было этак деликатно отделаться от соглядатаев.

— А с чем вы пришли, какие мысли черные таятся в ваших головах? — вопросил Воротынский.

Хотел добавить «скудоумных», но решил не рисковать.

«С них союзники, что с жабы субмарина, — разочарованно думал Клык, — ни храбрости, ни самостоятельности. Комар чихнет, они и…».

У Клыка уже вертелось красочное и емкое сравнение, что же может произойти с боярами, когда чихнет кровососущее насекомое, но ход мыслей прервал голос Старика.

— Я понял всю вашу подноготную, трепещите, недолго вам лгать да изворачиваться. Мы все видим, мое грозное око все время будет следовать за вами, супостаты, — для пущей важности Старик погрозил компании кулаком. Потом кивнул Клыку, и они удалились.

— Говорите, все поняли, а чего, если не секрет?

— Ни черта я не понял, видно, зря ругал Игоря. Тупые они здесь все какие-то. Черт их разберет. Пошли скорее в палаты. Пока сыночек весь ужин не стрескал.

Закутавшись в теплые одежды и нахлобучив шапки на головы, путники быстро шли по дороге. Они опасались оставаться ночью на улице.

Из переулка послышался пронзительный лай собак. Большая свора гналась за кем-то. Визг, вой и тяжелые шаги преследуемого существа были уже близко.

— Давайте, босс, отойдем в сторонку, нам своего хватает, чтобы чужое разгребать, — проявил грубоватую заботу Клык.

Они прислонились к забору, приготовив на всякий случай посохи колдуна.

Тяжело дыша и стеная, из переулка выскочил кто-то огромный и бесформенный. Фигура была закутана в темно-зеленый плащ. Беглец в ужасе осмотрелся по сторонам; не найдя более укромного места и не надеясь уйти от преследователей, он опрометью метнулся к забору.

— Пошел прочь, — рявкнул на него Старик. — Место занято, убирайся отсюда, да собак с блохами и клопами не забудь. Да никак это наш старый знакомый Леший. Да именно тот, кому плюх понавешали в лесу. До сих пор от страха бежишь, остановиться боишься.

— Ой, — испуганно воскликнул Леший. — Вспомните мою доброту, ведь тогда я не забил вас до смерти. Значит вы у меня в долгу, а долг платежом красен. Отгоните собак, они нас терпеть не могут, а вас побоятся. Ой, да у вас еще посохи велигоровы. Спасите меня, потом договоримся.

Правильно говорится в пословице — рыбак рыбака видит издалека. Приглянулись друг другу два мошенника и увидели в знакомстве, как это принято говорить, потенциал.

Клык сразу смекнул, что новый союзник способен пригодиться, потому быстро вытащил посох и отогнал собак. С жалобным визгом псы отскочили на расстояние, недовольные, что им не удалось расправиться с врагом, а потом и вовсе ушли.

— Куда теперь? — спросил Старик. — Хочешь, гостем будешь. Пошли потолкуем за жизнь и ее перспективы.

Леший не возражал, хотя последних слов не разобрал. Новые знакомые могли оказаться полезными. Да и деваться Лесовику на данный момент было некуда.

— Пошли, если приглашение от души, — вздохнув согласился он.

— От души, этта если она у кого есть, — хохотнул Старик и хлопнул Лесовика по плечу.

Учитывая, что Старик был гораздо ниже Лешего, удар пришелся на то место, где у людей бывают лопатки. Одним словом, дружески ткнув Лесовика промеж лопаток, Старик потащил его в палаты, которые отвел им Велигор.

Игорь крепко спал, зарывшись в пуховые подушки.

— Не станем его будить, — великодушно предложил Клык. — Пускай спит. А ты садись. Если вы вообще садиться умеете.

— Ты, человече, лучше помолчи. Мы лешие, и садиться, и ложиться умеем. Но что особенно хорошо у нас получается, так это людишкам головы откручивать.

— Ладно, ладно, — примирительно сказал Старик. — Давайте лучше поближе познакомимся. Ты чего здесь среди ночи делал?

Строптивый Леший хотел было задать такой же вопрос иноземцам, но решил, что они могут оказаться друг другу полезными.

— А куда ж теперь порядочному лешему податься? — с обидой в голосе спросил он. — Раньше все леса принадлежали нам, лесовикам. А теперь там обосновался девка Оксана, нимфа полевая, которую с ее поля вытурили. Наняла мерзавка себе в услужение корочунов и таскается по моим лесам.

— Вроде бы корочунов я видел на службе у колдуна.

— Этих корочунов развелось, как блох у бродячих собак. Болтаются по свету, туды-сюды. К какому хозяину припиявятся, тому и служат, как умеют.

— Что за нимфа эта? Враг Велигору?

— Эта дура сама себе враг. Без роду и племени, изнутри горит, злоба ее точит.

— На кого злоба-то?

— Знаешь, дед, думаю, ей это нравится просто. Остались мы, лешие, без лесов, пришлось искать защиты и службы у Велигора.

— Чего у него делаете?

— Работа не очень сложная, того пришибить, другого задавить. Только тоска гложет. Надоело.

— А вы откажитесь, — предложил Клык.

— Как можно отказаться, сила у колдуна великая.

— В чем сила-то его? — продолжал допытываться Старик.

«Чем-то мы с этой лесной образиной похожи, — размышлял он. — Он оказался без дома, вынужденный служить черному колдуну, мы тоже. Глядишь, найдется у нас общность интересов. Чем черт не шутит, может так нежданно-негаданно нашли себе союзника. А потом им камин растопим».

— Говорят, давным-давно Велигор вовсе не был колдуном. В семье у него все женщины ведьмами были. Когда мальчик родился, хотели его вообще утопить. Но мать не дала. Она учила его всему. Так он и стал колдуном. Когда мать умерла, оставила ему в наследство свою колдовскую силу, кольца, амулеты. Сколько ему лет, никто не знает. Да и не человек он уже, только наполовину. А на другую половину — черный колдун. Вот так-то.

— А если его этих всех колец-амулетов лишить? — поинтересовался Клык.

— Да кто ж на такое дело пойдет? — искренне удивился Лесовик. — Кроме того, не снять их. Вросли они в тело колдуна. Намертво, заживо.

«Странные существа. Вроде как все другие люди, но все ж сильно от них отличаются. Вроде бы служат Велигору, а сами все допытывают, где у него слабые места. Может быть, они еще и пользу смогут нам, лесовикам, принести. Кто знает. А потом, как не нужны будут, отдам их в качестве подарка девкам-оборотням. Они мне благодарны будут».

— Леш, ты случайно не слыхал, может есть средство, какое особо опасно для Велигора? Чеснок, к примеру, или серебро? Может есть среди его колец какое особо важное. Пальчик с колечком — чик, вот и сила уменьшилась, — совсем напрямую выспрашивал Клык.

— Коли б было, мы бы знали, — с сожалением ответил Лесовик.

Поговорив еще немного, повыспрашивав друг друга, новые союзники разошлись.

Глава 23

— Почему ты велела Петру оставить амулет? — спросил Хорс.

Девушка озорно блеснула глазами.

— Хотела вставить фитиль старой травнице. Пусть поймет, что в магии ничего не смыслит.

Скорпион с интересом взглянул на нее.

— Старушка думает, будто ей все известно.

Оксана пришла в такое хорошее расположение духа, что едва не пританцовывала по лесной тропе.

— Наверняка нас сейчас подслушивает. Знай же, старая кочерыжка — ты чуть своего Петеньку не погубила. Не знаю, с чего тебе этот смерд тупой так приглянулся. Но он скоро столкнется с испытанием, которое окажется для него последним. Если не догадается, как использовать амулет.

Она лукаво улыбнулась.

— А не поймет — тоже ничего. С тела сниму.

Где-то далеко, в чаще леса, заламывала руки от страха старушка-травница. Знала она, нимфа гораздо могущественней ее, и может видеть то, что от простой ведуньи сокрыто.

Однако как ни вглядывалась хозяйка троп лесных в будущее, сколько ни советовалась со своим товарищем, духом водным — так и не смогла понять, что за опасность угрожает Петру, и чем амулет Воротынского может помочь ему.

* * *

— Слуг у меня никогда раньше не было, — деловито произнесла полудница. — Поэтому спать будешь на полу, у моей кровати. Хотела бы я знать, правду ли сказала старушка…

Они вновь шли по лесной тропе, но было в их возвращении нечто неуловимое, чего ни один из них не мог описать или даже назвать. Словно стали они теперь гораздо ближе к друг другу. Друг другу не доверяя, в лицо бесстыдно обманывая, а в глубине души решая — как и когда лучше от нежеланного партнера избавиться, чувствовали они какое-то странное меж собой единство, словно два обломка одной вещи внезапно встретились и обрели целость.

«Уж не солгала мне старая травница», — думал Хорс. — «Может быть, роль моя в этой игре гораздо важнее, чем она пыталась меня уверить. А чем сложнее задача — тем проще шею сломать. Нехорошо. Надо бы снова потолковать с ней — да только как».

— Если амулет такой ценный, с чего Воротынский его не спрятал, как следует, — размышляла вслух девушка. — Наверняка толку от него мало, или почти никакого нет. Ну да ладно — как увижу, решу, что с ним делать.

«Остается надеяться, что сон у девицы крепкий», — продолжал Хорс. — «На полу полежать не страшно, если только не дует. Проситься о милостях не стану — все равно откажет, да только посмеется. А как только уснет, сразу к старушке пойду».

Мысль о том, как отыскать избушку травницы в незнакомом лесу, его не беспокоила. Если ведунья захочет с ним повидаться — сама тропку проложит. А коли нет — тогда и пытаться не стоит. Придется вернуться ни с чем и искать новые варианты.

«Не иначе, гадает, как мне в постель забраться», — самодовольно размышляла Оксана. — «Поцелуи мои ему наверняка понравились. Как я хитро придумала, сказав, чтоб он на пол лег. Наверняка возмутится».

«Главное, чтобы эта дура поскорее уснула», — думал Хорс. — «Да и то. Бегала по лесу, взад-вперед, несколько часов. Должна была притомиться. Только глаза закатила — а я за порог».

«Ишь как задумался», — восхищалась нимфа. — «Небось извелся весь, как бы ко мне подобраться. Надо ему хороший урок преподать, чтоб свое место знал».

«Сбило же ее с ног тремя пулями. Может, и волшебный меч пригодится. Стукну ее как следует, когда отвернется. Вот и ждать не придется, пока она уснет».

«Интересно, как он слюной не подавился. В мою сторону нарочно не смотрит — понимает, что я все пойму по его глазам».

— Небогато живешь, даже для нимфы, — насмешливо заметил Хорс, осматривая жилище Оксаны. — Ни центрального отопления, ни телефона, ни теплого клозета. Нищета, короче. Богатой невестой тебя, подруга, никак не назовешь, вот потому-то оставаться тебе в старых девах навеки вечные.

— Если б я только захотела, — высокомерно вскинула голову девушка. — Только все они хлипкие, поганыши против меня.

— Да и кому ж понравится, что суженая чуть что не по ней, принимается кровь пить.

— Я тебе уже сто раз говорила, что не вампир. Мы нимфы, а не вампиры.

— Кровь не пьешь, а как пилить начинаешь, хуже рыбы-пилы. Ладно, ложись, поздно уже, детям спать пора.

— Я не ребенок, — сварливо отозвалась Оксана.

— А кто о тебе вообще говорит? Кого ты вообще интересуешь? — удивился Хорс.

— А что такое клозет?

— Место отхожее, короче сортир.

— Нам, нимфам, оно не нужно.

— Тем более не удивительно, что от тебя все женихи разбежались.

— Ладно, смерд, ты мне зубы не заговаривай. Вздумаешь приставать, на месте убью.

— Я об этом даже не думал.

— Рассказывай, ишь глазенки сладострастно как горят.

— То-то я смотрю в гнезде этом от глазищ твоих светло как днем. Но ты лучше не мечтай, я старухами не увлекаюсь.

Последний довод сразил Оксану, потому что был наполовину правдой. Она отвернулась и обиженно замолчала.

«Интересно, она вообще не спит никогда? — досадливо размышлял Хорс. — Что-то она совсем на сексе зациклилась. Оно при других обстоятельствах и не грех. Но не сейчас. Нужно, когда она уснет, пойти проведать божий одуванчик. Поговорить о том о сем, кой-чего проверить».

Нимфа уже минут пять лежала молча.

«Может, уснула, — с надеждой подумал Скорпион. — Вот было бы славно».

Вставать проверять не хотелось. Девица точно неправильно все поймет. А потом примется донимать своими разговорами. Хорс услышал, как Оксана откинула одеяло. Приподнялась и села в кровати. Прислушалась и вновь застыла. Потом девушка соскользнула на пол и двинулась в его сторону.

«Не выдержала, скромница наша», — с иронией подумал Скорпион.

Нимфа подошла совсем близко, вдруг ноги ее как-то неожиданно подогнулись и она свалилась на пол. Хорс решил не приходить ей на помощь. Решила притворяться, пусть померзнет на полу.

Но нимфа лежала без движений довольно долго. Скорпион почувствовал, что случилось нечто неладное. Он подошел к лежащей на полу девушке и обнаружил, что она действительно лишилась чувств. Со смешанным чувством раздражения и нежности Хорс поднял нимфу и уложил на постель.

— Чего хвасталась, что такая сильная, а сама в обморок упала, как маленькая девочка, — прошептал он ей на ухо. — Глупышка.

* * *

Ничего не сказал Велигор своим слугам, только посмотрел. Но взгляд его был красноречивее всех слов.

Словно побитые собаки вернулись Старик и его команда в свои палаты. Разлеглись в изнеможении на лавках, покрытых шкурами волчьими и медвежьими и приготовились к худшему.

«Я бы после первого прокола избавился от таких помощников», — думал Старик, весьма реалистически оценивая себя и своих товарищей. — «Но видно уж очень большая нужда у колдуна в людях из другого времени. Но ведь всему на свете приходит конец, рано или поздно. Но видно, не сегодня».

Печальные размышления прервало осторожное постукивание в дверь.

— Палач пришел, чтобы нас убить, — встревожился Игорь. — Папа, сделай что-нибудь.

— Счас, пулемет возьмет и стрелять начнет, — горько сострил Клык и пошел к двери.

На пороге стоял и скалил желто-зеленые зубы Леший.

— Слыхал я, что вы сегодня на дракона ходили? — скорчив невинную морду, поинтересовался он.

— Да, — отрезал Клык, — подожди немного, скоро студень из головы и хвоста драконьего будет готов. Будешь лакомиться.

— Не, мы мертвечину не едим, только в особых случаях и то, драконами брезгуем. Они дымом пышут, а это для здоровья опасно. В дыму жар или искры бывают. Ой, сколько молодых лесовиков из-за этого сгибло.

— Сплю и мечтаю об этом узнать, — пробурчал Игорь.

— Ой, — всплеснул руками-ветками Леший. — Сейчас расскажу. Тебе, видно, интересно знать историю с самого начала. Слушай.

— Заткнитесь, вы все, — рявкнул Старик. — С чем пожаловал?

— Тут слух прошел…

— По дороге он шел, от знающих людей услышал, сам придумал, — навис над гостем Клык. — Говори быстро, точно и кратко.

— Не сегодня-завтра царь ваш человеческий на престол взойдет. Тогда конец всему будет. Особенно боярам. А они колдуна поддерживают. Я тут мысль одну обдумал. Пошли бы вы, втроем, в ноги царю бухнулись, во всех грехах повинились, о кознях колдуна поведали — он, глядишь и простил бы вас. А колдуна сначала в темницу, а потом утопил бы.

— Ты уверен, что простил бы? — с издевкой спросил Клык. — Мы к нему придем, но уйдем на голову короче. Вернее нас вынесут, а тела сожгут.

— Не говори про огонь, мы, лесовики, его страсть как боимся. Это наш первый враг. А второй наш злейший враг — жук-короед.

— Ошибаешься, коряга лесная насчет того, кто твой первый враг, — усмехнулся Клык.

— Как так, я точно знаю, — ни минуты не сомневаясь, сказал Леший.

— Я твой первый враг, если тут же не заткнешься.

— Как хотите, я пришел своими мыслями поделиться, — обиженно вздохнул Леший.

— Делятся тем, что есть, — усмехнулся Клык, — а у тебя поди и мозгов-то нет. Не смогли мы дракона победить. Слишком далеко он огнем плюется.

Услышав про огонь, Леший даже задрожал.

— Чего это вы все про огонь, да про пожар, — поинтересовался он. — Опасные вы люди, как я погляжу. Да, куда нимфа-то девалась? Не знаете?

— Убежала, никуда б она не делась, коли бы дракон ей не помогал, — вступил в разговор Старик.

Леший придал физиономии важный вид и произнес.

— Есть один старый способ победить колдуна.

— А чего ж ты до сих пор им не воспользовался, — язвительно поинтересовался Игорь.

— Начну рассказывать, ты, отрок неразумный сразу и поймешь.

— Папа, если он будет меня отроком звать и дерзить, я за себя не отвечаю, — пригрозил Игорь.

Старик досадливо махнул рукой в сторону сына и с интересом уставился на Лешего.

— Давай, выкладывай, может быть сработает.

— Нужно найти среди горожан трех человек. Спалить заживо на костре, пепел их еще с горящими искорками насыпать на голову колдуна.

— Ну и? — спросил, еле сдерживая гнев, Клык.

— Это все. Колдун в момент окочурится.

— Чего ж вы, лешие, такие умные, давно от колдуна не избавились? — заранее уже зная ответ, поинтересовался Старик.

— Мы не можем близко подходить к огню. Совет хороший, испытанный, точно знаю. Мы, лесовики, искали союзников, которые могли бы все выполнить в точности.

Как Леший ни уговаривал наемников воспользоваться его ценным советом, они почему-то наотрез отказались.

Леший совсем приуныл. Очень он надеялся на новых знакомых. Мечталось, что они могущественные колдуны, которым нужно только чуть-чуть подсобить, они и покончат с Велигоровой властью, потом каким-то образом все придет в норму. Лешие вернутся в свои леса, будут там жить-поживать, добра наживать.

Но видать не суждено им возвернуться в любимые лесные чащи. Нужно оставаться в рабстве у колдуна. Как бы он не прознал о его попытке искать помощи у чужеземцев.

Опечаленный, даже не попрощавшись, ушел Леший, хотел горе в березовом соке утопить, но передумал.

* * *

Стайкой пожухлых осенних листов скользнули корочуны из палат боярина Воротынского. Серые, безликие, только внешне похожие на людей, корочуны торопливой походкой пошли выполнять приказ хозяина. Это были идеальные исполнители, с прекрасной памятью и отличной выучкой.

Большую работу удалось распределить быстро, без ненужных споров и объяснений. Одному из них достался огромный район, больший, чем у его подельников, но ни возражений, ни обид не услышал в ответ боярин. Слуга только кивнул головой и тут же молча удалился.

Шел быстро, чтобы успеть выполнить поручение в точности, как было сказано. Это люди всегда между собой спорят, ссорятся. В итоге все перепутают, потому и дела у них всегда идут вкривь и вкось.

Корочун крадучись подошел к крепкому домишке с резными ставнями. Вот как раз подходящий для него кандидат. Супостат оглянулся по сторонам, никого поблизости не видно. Прислушался, видно, в доме тоже пусто. Корочун неслышно скользнул к дверям и быстро огляделся. Хозяев не было. Можно было без опаски приступать к выполнению поручения, которое дал повелитель.

Корочун не догадывался, что господин его — боярин Воротынский знал колдовство. Однако ж на самом деле боярин не был колдуном. Хотел было научиться, но кто таким знанием делиться станет.

Под пыткой он выведал у одной старухи, обвиненной в ворожбе, древние заклинания. Потом попробовал их использовать и месяц выйти из дома не мог. Лицо все перекосилось, язвами покрылось. А всего-то просил, чтобы сосед его, могущественный боярин, помер от приключившейся болезни. Так нет, не только не помер, а стал еще крепче и вреднее, много он Воротынскому неприятностей причинил. Как же, человек, близкий к самому царскому роду.

Сильно Воротынский жалел потом, что прикончил лживую старуху. Уж он нашел бы способ, как отомстить за перенесенные страдания. Но слуги его поторопились и старушенция не выдержала дыбы, да и померла, проклиная его и его род до десятого колена.

Сейчас же действовал он по распоряжению колдуна Велигора. Чародей приказал своему приспешнику собрать всех слуг истинных, не человеческого духа. Велигор подробно разъяснил, что слуги корочуны должны были сделать.

Корочун постоял немного в дверях, прислушиваясь, не идет ли кто. Боярин особо подчеркнул, что заклятие может не сработать, если во время нанесения бесовского знака кто-то помешает.

Нет, кругом стояла прозрачная тишина.

Нелюдь вытащил из кармана мешочек из материи странной, холодной на ощупь, мерцающей холодным светом. Внутри будто пожар то разгорался, то затухал. Потом все меркло и становилось цвета пепла.

Именно в этот момент, наказывал Воротынский, веревочку заговоренную нужно дернуть, достать щепотку колдовского порошка и обсыпать дверную притолоку и порожек.

Старые корочуны, слушая наставления господина, только усмехались, уж они-то, нечисть бесовская, знали, чем опасны такие знаки. Молодые головами крутили, любопытно им было, что за сила таится в колдовском зелье. Ворожба — наука тонкая, сложная. Многое приходится испытывать на собственной шкуре.

— Что, господин мой, — спросил молодой корочун у боярина. — Неужели сегодня весь род людской этим заклятием погубим, заживем весело и свободно.

«Как же, заживете весело и свободно, нечисть поганая. Будь моя воля, на цепи бы вас держал, мертвяки паскудные. Так бы и врезал по наглой морде твоей улыбающейся», — думал про себя Воротынский.

А вслух произнес:

— Ужели ты во мне сомневаться можешь? Столько вместе пережили, столько врагов поубивали. Войдет в дом человечий сын, заклинание и подействует. Перестанет он своим умом думать, гнев и злоба захлестнут его, все злое, что есть в нем, пряталось в глубине, поднимется и вырвется на волю. Пойдет он бить всех, крушить и убивать.

Знал хорошо боярин, по себе знал, что зябко убивать только в первый раз, второй раз уже легче. А на третий, даже радостно становится быть господином чужой жизни и смерти. Однако, опасно заклятие, наложенное на жилище таким образом, ох, опасно. Неровен час, вернется хозяин, увидит непрошеного гостя — падут на него злобные чары, даже человечек может совладать с корочуном голыми руками.

Потому Воротынский особо беспокоился о безопасности слуг. Не потому, конечно, что ему было их жалко. А потому, что близился решительный час битвы. Каждый боец на счету. У Петра корочун возился как-то особенно долго. Мешала ему какая-то особая кроткая, но великая сила. То промедлит и не успеет супостат порошок достать, то переторопится и опять работу нужно переделывать.

«Уж не великий ли волшебник, который сильнее Велигора, здесь проживает?» — засомневался корочун. — «Или сильно в богов своих верит, и они ему помогают незримо».

Так ли иначе, справился корочун с делом, обсыпал двери порошком зла и проклятья, но так устал, будто весь день тяжкой работой занимался.

Справившись с заданием, пошел корочун, пошатываясь, от дома Петра. И хорошо сделал. Хозяин с друзьями был уже на пороге.

Недаром трудился корочун. Не помогла Петру сила охраняющая. А может, это сила была не столь спасающая, сколько проверяющая на крепость.

— Дядя Петро, я вперед пойду, — отозвался Спиридон и ринулся открывать дверь.

Знал бы Петр, какая опасность грозит пареньку, вперед бы бросился, чтобы на себя принять чары отравленные.

Глава 24

Хорс осторожно положил тело Оксаны на деревянную лавку. Ему очень не понравилось, что приходится класть красавицу на такое жесткое ложе, но в доме старушки не нашлось ничего подходящего на роль перины.

— Спасибо, что сразу проложила мне тропку, — произнес он.

Скорпион не оборачивался к травнице. Он мог смотреть только на побелевшее лицо полудницы.

— Иначе я никогда бы не нашел твоего домика.

Старушка подошла к нему с широкими зелеными листьями, вымоченными в каком-то настое.

— Я же говорила — мне ведомо все, что в моем лесу происходит.

Травница положила снадобье на лоб девушки.

— Это поможет — жар снимет, силы вернет. А она, вижу, тебе не безразлична. Любишь ты эту девушку?

— Скажешь тоже, — отмахнулся Хорс. — Нимфа нужна мне живой, чтобы укрепить свои позиции в вашем мире.

— И правда, странное у вас время, — кивнула старушка. — Видела я чувства, которые в глазах твоих промелькнули. У нас они, иначе как любовью, не называются.

Скорпион поморщился.

— Просто ты всю жизнь прожила одна, вот тебе и мерещатся мелодрамы вокруг, на пустом месте. Все это потому, что в твоем мире телевизоров нет. Иначе смотрела бы себе мыльные оперы, и не выдумывала невесть что. Мои отношения с нимфой чисто деловые. Вот и ты тоже — стала мне помогать только ради полудницы. Она мне нужна — пока — и на этом все. К слову. Раз ты такая добрая — какое тебе дело до этой стервы?

— Жалко мне Оксану очень, — вздохнула старушка. — Несмотря на то, кем она стала. По себе знаю, через что ей пройти пришлось.

Девушка лежала на лавке, все еще неподвижная. Но дыхание ее стало ровным, нездоровая бледность с лица исчезла. Снадобье травницы постепенно действовало.

— Что с ней произошло? — спросил Хорс. — Колдовство Велигора?

— Думаю, здесь дело в другом, — отвечала старушка. — Помнишь, я рассказывала тебе, что Оксана была покровительницей дома и семейного счастья.

— Сейчас она мало на такую похожа, — заметил Скорпион.

— И тем не менее. Человек, которого вы в кабаке повстречали — Потап, кажется, его зовут — горе великое перенес. Жена его умерла, от темных бесовских чар. В городе я мало что могу, но за тобой все же приглядывала, потому знаю, что с вами в таверне произошло. Сердце Оксаны почти полностью черным стало. Но беда этого человека в ней самое светлое пробудила. Отсюда и немочь ее, и боль — хочет ее душа вновь покой обрести, но не может.

Хорс бросил взгляд на полудницу. Девушка спала, но сон ее был неровным, словно тени прошлого рыскали в ее сознании, мешая спать.

— Болезнь ей не угрожает, — сказала старушка. — Скоро немочь пройдет, и нимфа твоя снова прежнею станет. О другом сейчас надо думать, сынок — не о теле ее, а о душе.

Фраза прозвучала весьма двусмысленно, словно Хорс и впрямь только и делал, что раздевал Оксану взглядом. Это было настолько несправедливо, что Скорпион даже хотел возразить — но потом раздумал. Еще не хватало перед полусумасшедшей колдовкой оправдываться.

Он не мог сказать, что за чувства испытывает к Оксане, но они явно были гораздо глубже, чем простое влечение. Сама травница не заметила, что слова ее сильно задели молодого человека.

— Не иначе, сам Род, отец всех богов славянских, нам помогает. Я как раз голову свою старую ломала, как мне помочь Оксане снова на путь света встать. Но вот оно, решение само пришло. Древний вседержитель с нами, сынок, на его силу полагаться будем.

Она обернулась.

— Пусть твоя красавица поспит пока. После моих снадобий, она до утра отсыпаться будет. А если что, дух из источника за ней приглядит. У нас же дела другие есть.

Старушка поспешила вон из избы, и Скорпион последовал за ней.

— По-вашему, Род отпустит Оксане грехи, если мы попросим? — спросил он, даже не пытаясь скрывать своего скептицизма.

— Ни одно дело праведное не сможет перевесить зла, которое она совершила. Но прошлые дела остаются в прошлом. Душу же нимфа полевая очистить может, если сама захочет. А желание такое у нее есть, и очень сильное — именно оно и заставило ее так страдать сейчас.

«Какой смысл быть хорошим, если из-за этого приходится мучаться», — с превеликим сомнением подумал Скорпион.

— Как же она сможет жить? — спросил он. — С чистой душой и такими грехами на ней.

— На все воля богов, — отвечала старушка.

Было видно, что ответа она не знала.

— Уговори Оксану воскресить людей, бесовскими боярами погубленных. Так она и черного колдуна побороть сможет, и душу свою спасет.

* * *

Высокий камень, неправильной формы, поднимался высоко к небу. Размерами он вдвое превосходил самого рослого человека. Вкруг него стояли три других, поменьше.

— Это святилище древнее, — негромко произнесла старушка. — Посвященное Роду и Рожаницам, великим богам славянским.

— Что с ними стало? — спросил Хорс.

— Ушли они, туда же, куда все боги уходят. Нам, простым людям, эти края неведомы.

— Не стоило им этого делать, — заметил Скорпион. — Их преемники — Даждьбог, Перун и компания — явно не справились со своей работой.

Травница кивнула.

— Но и сейчас сила Рода в этом мире велика. Если очистится душа Оксаны — пусть даже не полностью — сможет она вернуть к жизни близких Петра и друга его. А древнее святилище в этом поможет.

Старушка задумалась.

— Только не знаю я, как убедить ее. Слишком ожесточилось сердце полудницы.

Хорс усмехнулся.

— Это уже оставь мне.

— Тогда слушай. Велигор рожден простым человеком. Колдуном он стал только со временем. Сила его — не в нем самом, а в том облаке зла, которое он вокруг себя собирает.

Скорпион кивнул. Ему захотелось присесть на один из камней — слишком уж долгой была дорога — но он не решился, опасаясь обидеть этим Рожаниц.

Даже лавочек вокруг не догадались поставить. Не удивительно, что люди перестали им поклоняться.

— Для того, чтобы Велигора одолеть, надо войско его бесовское уничтожить. А когда чудо великое произойдет, и люди, умерщвленные им, к жизни вернутся — вся сила колдуна и вовсе уйдет.

— Он погибнет? — спросил Скорпион.

— Не знаю. Ведомо мне не все. Но творить зла уже долго потом не сможет.

* * *

Нимфа лежала, закинув стройные ноги на резную верхушку кровати, ее рука расслабленно опустилась к полу. Хорс остановится в дверях, окинув взглядом ее полуобнаженную фигуру, потом вошел.

«Действительно ли она так плохо себя чувствует», — подумал он, — «или притворяется, чтобы покрасоваться передо мной?»

Хорс хорошо знал, что женская красота может быть опасным оружием, а в умелых руках — смертельным. Нимфа же казалась самим воплощением желания и страсти.

Здесь Скорпион споткнулся, пытаясь понять, как от возвышенных мыслей о красоте тут же перескочил к сексу и плотским удовольствиям. Но слова Оксаны не дали ему разрешить столь занимательный вопрос.

— Я выгляжу погано? — спросила она, с трудом шевеля губами.

Если напрашиваешься на комплимент, сестричка, то сильно обломаешься.

— Верно, — подтвердил Хорс. — Не думал, что полевые нимфы могут походить на шлюх после хорошей попойки. Но ты развеяла мои иллюзии.

— Ты скотина… — пробормотала девушка.

Она попыталась подняться, но боль тут уже ударила ей в голову, прокатилась по позвоночнику, заставив снова опуститься на кровать.

— Что со мной произошло? — спросила нимфа. — Я смутно помню, ты относил меня к травнице.

Скорпион задумался о том, отчего женщинам так нравится называть мужчин бранными словами — от «скотины» до «дурачка», а потом вести себя так, словно брошенное в лицо оскорбление вполне в порядке вещей.

To, что Хорс только что сам сравнил полудницу со шлюхой, как-то прошло мимо его внимания. Как всегда, впрочем.

— Я не врач, — ответил он. — И во внутренностях у нечисти не привык копаться. Но травница говорит, что силы у тебя слишком много. Ты пока с ней не справляешься. Перегруз произошел.

— Перегруз с лошадьми бывает, — бросила Оксана. — А жеребец у нас ты. Слушай, помассируй мне плечи. И шею.

Иногда Скорпиону было даже жаль, что на пальце у него невидимое кольцо-переводчик. Порой становилось любопытно, чем в древние времена называли такие вещи как, например, массаж.

Хорс пересек комнату. Оксана медленно поднялась, и он уселся в изголовье кровати.

— И часто у тебя бывают такие приступы? — спросил он.

Его сильные, умелые пальцы осторожно дотрагивались до ее горячего тела. Скорпион был опытным любовником, и мог привести женщину в экстаз простыми прикосновениями.

Но, и как почти все в его жизни, это умение не приносило ему ни радости, ни удовлетворения. Во-первых, он еще не встречал партнерши, которая могла бы так же ответить на его ласки. А во-вторых, всякий раз становилось ему немного скучно и мерзко — понимал он, что теряет время на тех, кто этого совсем не достоин.

Могло показаться странным, но с Оксаной Хорс этого не испытывал. Он чувствовал, как девушка медленно тает под его руками, становясь податливой, как раскаленное железо — и ему это нравилось. Впрочем, удивляться не стоило. Он ублажал Оксану не ради нее самой, а для достижения своих целей. А в таких случаях приятно и постараться.

— Так часто тебя вот так вырубает? — спросил он. — Ты не ответила.

— Стоило тебя тогда кастрировать, — пробормотала Красавица. — Ты ведь сейчас только об одном думаешь. Как воспользоваться моей слабостью и голову мне снести. А старушенция тебе с радостью поможет. Она только с виду добренькая, а в душе только и видит, что меня на костре.

Вначале Хорс усмехнулся, подумав о том, насколько нимфа ошибается в травнице. А потом пришла ему в голову другая мысль — может, полудница и права? Кто знает, что творится в голове у старой отшельницы. Может, давно она умом тронулась. Или служит силам, более черным и страшным, чем Велигор или Оксана.

Скорпион поздравил себя с тем, что старый его принцип «Никому не верь, сначала стреляй — потом задавай вопросы» оказался верным и в этой необычной стране. Вернее, времени.

— Мне нужны союзники, — ответил он, и так резко наклонил голову нимфы в бок, что та вскрикнула. Потом тело ее расслабилось, и она удовлетворенно вздохнула. — Сильные и надежные, а не припадочные.

— Старухе не верь, — поспешно произнесла Оксана, и было что-то детское и невинное в этой ее жалкой попытке интриговать. — Она никому не друг. Только с водным духом и общается, извращенка старая.

Чем могли заниматься старушка и обитатель источника, что заслужило бы такую резкую оценку — Скорпион не знал, да и выяснять не собирался.

— Травница тебя не жалует, это точно, — сказал он.

Нимфа теперь наполовину дремала, устроившись на больших пуховых подушках. Но Хорс прекрасно понимал, что, тем не менее, сквернавка чутко ловит каждое его слово.

— Но Велигора она не любит еще больше, — продолжал он. — Поэтому открыла мне тайну, как его можно победить.

Оксана резко выпрямилась, словно и не лежала только что, почти полностью погруженная в сон. Нимфа с удивлением осознала, что боль в теле прошла — пальцы Хорса и в самом деле оказались волшебными.

— Говори, — приказала она. — И почему это старая через тебя решила общаться? Дипломат еще нашелся.

Скорпион хмыкнул. Зачем нимфа велела ему говорить, если потом сама же выдала целую тираду? Впрочем, люди всегда так нелепо поступают, потому-то Хорс и сторонился компании.

— Травница не знала, что у моей прекрасной госпожи такие большие проблемы со здоровьем.

Он мягко, но властно заставил Оксану принять прежнее положение и продолжал нежно массировать ей плечи.

При слове «госпожа» в слове его не было ни сарказма, ни даже капли иронии. Скорпион был умелым притворщиком, и целиком растворялся в каждой роли, которую играл.

Это не мешало ему мгновенно сменять маску, когда наступал нужный час.

— Старушке не хочется, чтобы Велигор узнал о твоей… Скажем так, маленькой заминке. Тогда он уничтожит тебя. Поэтому она хочет, чтобы ты нанесла удар первой.

Тело красавицы передернуло от ненависти.

— Велигор почти так же силен, как и я. У него армия бояр, а мне служат только тупые лесовики да корочуны. Я не собираюсь рисковать.

— Начинать войну надо только тогда, когда она уже выиграна, — сказал Скорпион.

Нимфа удовлетворенно замурлыкала.

— Мне нравится, что ты говоришь, — сказала она. — Пожалуй, оставлю тебя пожить и после расправы над Велигором. Продолжай.

Хорс прикинул, справится ли кольцо-переводчик с понятием «кумулятивный бонус», и решил все же не рисковать.

— Могуществом вы равны, — произнес он. — Но у каждого из вас одна и та же сила — злая.

Теперь красавица лежала на кровати, лицом вниз. Скорпион осторожно опустился на нее сверху, боясь причинить боль — хотя и знал, что перед ним, а вернее, под ним, лежит не обычная девушка, а могущественная нимфа, которую упавшее дерево и то вряд ли раздавит.

— Белая магия накладывает множество ограничений, — продолжал он. — Слишком много правил. Нельзя убивать невинных. Надо делать добрые дела. Но в мироздании, по словам травницы, должен соблюдаться баланс. Кстати, и вышибло тебя потому, что ты его нарушила. Так же и в волшебстве. При прочих равных условиях, белый маг всегда сильнее черного, зато и менее свободен в своих действиях.

Он едва успел произнести последние слова. Девушка легко перевернулась — словно на ней не сидел верхом высокий, мускулистый мужчина — и приподнялась на локтях.

— То есть, если я стану светлой волшебницей, я окажусь сильнее Велигора?

— В точку.

Руки Скорпиона замерли в воздухе. Он автоматически потянулся к девушке, чтобы продолжить массаж, но теперь его пальцы коснулись высоких, крепких грудей. Хорс отдернул ладони — не стоило сбивать красавицу с мысли.

— Твой противник — темный колдун, поэтому белая магия будет против него особенно эффективна. Конечно, не обязательно становиться доброй навсегда. Да и вряд ли тебе это понравится. Только пока Велигор не будет повержен.

Девушка взяла его руки в свои, потом положила их на свои груди.

— Я очень-очень плохая, — сказала она и рассмеялась. — Не думаю, что мне удастся стать хорошей. Даже на короткое время.

Глава 25

Когда Потап согрелся и пришел в себя, Петр отвел его домой. Сам Потап ничего не помнил ни о Хорсе, ни о нимфе. Петр оставил его, убедившись, что друг его спать лег, и серьезный учинил расспрос Спиридону. Тот признался, что и вправду ходил к старушке, а потом и к дракону. Только дракон лишь посмеялся над ним, дары слопал, а ничем не помог.

Петр тоже рассказывал свою историю — о встрече с Хорсом и нимфой. Не похож новый его знакомец ни на боярина, ни на мастерового. Носит имя древнего славянского бога, хотя таковым явно не является. Ведет себя слишком дерзко для простолюдина, и нет в нем рассудительности и благонравия, как у честного горожанина.

— По повадкам его, да по уверткам решил я, что передо мной разбойник. Но разбойник не простой, наверное, атаман. На поясе меч, тоже необычный, волшебный. Но главное — было в нем что-то нечеловеческое, колдовское, хотя не бесовское. Далеко не святое тоже.

Спиридон, по юности да от волнения сильного, плохо разницу понимал. Однако поддакнул охотно:

— Так вот и у старушки-травницы: сила волшебная, но не темная.

Поздно спохватился Петр, что проявил некоторую неосторожность, вызванную прямотой его. Он так спешил узнать у Спиридона, правду ли ему Хорс рассказал, да не подумал о последствиях слов своих. Теперь юноша тоже загорелся идеей идти вместе с ним, добывать у боярина Воротынского амулет волшебный. Как тут отделаться от парня? Нечего ему жизнью рисковать, с боярами бесовскими сталкиваться.

Ничего покудова не ответив, Петр поведал о своем затруднении Аграфене. Сказал, что настрого запретит Спирьке идти с ним. Она подумала немного, да ответила:

— Спиридон все равно тебя не послушается. Пойдет сам, без спросу, а от этого только больше беды будет.

Понял Петр, что жена права. Да и всегда так бывало, подумал он. Если бы заранее обсудил с ней свой поход к царю, дал бы ей время поразмыслить, а не сказал, как отрезал — пойду, и все — наверняка присоветовала бы что-нибудь мудрое, и поход его к царским палатам не закончился так плачевно. Но о прошлом сетовать смысла нет, другое дело настоящее.

Посоветовала Аграфена Петру послать Спиридона на другой конец города, и там вахту нести. А самому тем временем раздобыть амулет. Так Спирька будет думать, что во всем участвует, а на самом деле окажется далеко от места событий. На том и порешили.

* * *

С облегчением вздохнул Петр, когда увидел, что Спиридон скрылся в конце улицы.

«Не дело такому молодому парню вступать в бой с нечистой силой. Это у меня с Воротынским свои счеты, негоже мальца сюда путать. Что бы там ни случилось, все ж будет безопаснее, чем в логове зверя».

Подумав немного, Петр решил, что зря оскорбил честных зверей сравнением с тварью паскудною, боярином Воротынским.

Выждав, когда совсем потемнело, Петр вышел на улицу Путь был знакомый, много раз кожевенник ходил в центр Москвы, чтобы заказ взять, или наоборот, готовое изделие отнести. Люди, которые по пути попадались, проходили быстро, не останавливались, все хотели скорее очутиться под защитой родных стен.

Те, кто побогаче, часто шли с охраною. На высокого рослого Петра кое-кто косился с опаской. Кто его знает, что у такого детины на уме. Может разбоем промышляет. А Петру и лучше, что мимо быстрее проходят, не мешают думать, думать было о чем. Иногда Петру становилось как бы стыдно, что быстро сменяющиеся события оттеснили на второй план его думы и мысли о погибшем мальчике.

Хотя все, что им совершалось, было во имя сына, точил его черный червь сомнения. Все эти разговоры о нечистых боярах, разгуле колдунов и оборотней, — существовали где-то в другом мире. Несчастья, которые происходили с другими людьми, до него не имели касательства. Ни до него, ни до его семьи. Даже трагический случай с женой Потапа оказался совсем не обычной смертью, как предполагалось всеми раньше.

Что-то черное и мерзкое вошло в жизнь и заполонило своей злобной сутью все вокруг. Так и сейчас спешит он по поручению странного существа и девицы его неправедной.

«Куда я иду, зачем, вместо того, чтобы сидеть рядом с женой своей Аграфеной и оплакивать мальчика нашего».

Не знал, кто такой Хорс, чего он ищет в этом мире. Знал только, что одному ему боярина Воротынского не победить. Смущал рассказ о старухе-травнице, уж не колдунья ли она, которая решила воспользоваться его горем, чтобы завлечь в сети темные. Одно знал Петр точно, смерть сына малолетного в корне его жизнь изменила. Да и сам он меняться начал. Может и девицу Хорсову жизнь била и ломала, вот и стала она такой, какой стала.

Возле хором боярских всегда рыскали слуги вида странного и неприятного. Казались они все на одно лицо, а присмотришься, как бы и разные. Вот их-то опасался Петр, говорили, что у них свойства есть необыкновенные, а чутье, как у собак. Но это все враки, небось сам боярин придумал, чтобы воров и грабителей отпугнуть. Небось, богачества у него видимо-невидимо.

Странный народ, думал Петр. У самого боярина нет детей, наследников, казалось, живи в свое удовольствие, так нет, все гадости людям честным чинит, пакости да препоны.

У широкого входа ярко горели факелы. Наверное, самого хозяина дома не было, так он велел свет не гасить, пока он не приедет. У богатых свои причуды. Хорошо это или плохо для него — вот вопрос. Ну, он бы так через парадный вход и не стал ломиться. Петр сторожко оглянулся, но никого не увидел. Подошел ближе. Окна все затворены, свет внутри не горит. Попробовал толкнуть одну створку — не поддается.

Кожевенник пошел дальше, обошел палаты со всех сторон. Потом вспомнил, как рассказывали ему друг, что привозил с товарищами одному боярину еду для кухни. Так вот, повели его не через господский ход, кто же крестьянину позволит там ходить, а прямиком в глубокие подвалы. Тогда еще все удивлялись, что подвал имеет ход прямо на кухню. Аграфена говорила, до чего удобно. Если что нужно из продуктов достать, прямо пошел в погребок и взял.

Может, и у этого супостата так же все обустроено. Поспешая чуть не рысью, Петр прошел еще раз возле боярских хором, заприметил, где кухня находится, сориентировался, отошел немного и стал по сторонам озираться, благо ночь не светлая, но и не темная. Наконец ему повезло. Может удача улыбнулась, а может чья-то рука его вела. Уж не Алешечка ли с неба смотрит и отцу помогает, екнуло сердце у Петра.

В подвал вели крепкие окованные железом двери.

«Не может быть, чтоб такие крепкие воротца и были отперты», — разочарованно подумал Петр.

Он толкнул легонько дверь она тихо, без скрипа отворилась. Мелькнула мысль о засаде, боярине, который сидит в темноте, зубы скалит и злорадствует, что вот мол сейчас попадется ему в руки мастер кожевенник. Дескать, сына его убил, а теперь очередь до отца дошла. Так эта мысль разозлила его, такая злоба крутая навалилась на сердце, что он уже никого не боялся. Готов был драться, хоть с боярином, хоть со слугами его нечистыми. Голыми руками бы их убил, зубами шею перегрыз.

«Что ж со мной творится такое? Чем же я от них отличаюсь? Вот бы Хорс надо мной посмеялся, прочти он мои мысли. Сдается мне, ему человека убить, что стакан воды выпить».

Так переходя от радости, что столь удачно складываются обстоятельства, к грустным размышлениям, что с ним самим происходят такие перемены, Петр дошел до главных боярских покоев. Большие двери вели в опочивальню. Петр прислушался, — кругом тишина. Он решительно, но соблюдая осторожность толкнул створки и вошел в комнату. У кровати на широкой лавке лежал ларец, видать боярин хранил в нем свои драгоценности.

Петр приподнял крышку и сразу увидел амулет, за которым пришел. И тут Петру любопытно стало: такой богатый дом, столько драгоценностей кругом, и ни одного стража, охранника, даже слуг не видно.

Но нет, у дверей, ведущих на улицу, сидели двое стражников. Они молча кивнули Петру и велели идти на кухню, если чего принес боярину.

— Нечего шляться по покоям барским, блох трусить, — грубо сказал один из них.

Петр не стал испытывать судьбу. Он быстро вышел через тот же вход, и направился к себе домой.

«Буду держать амулет, пока Хорс не объявится. Ему и отдам, а девке этой все равно не верю. Да и не нравится мне она, то ли дело моя красавица Аграфена. Сидит небось все глаза проглядела, меня дожидаючись».

Воротынский возвращался домой не в лучшем расположении духа. Младой царь набирал силу. Его окружали бояре доверенные, многие из тех, кто сначала недоволен был новым царем, смирился как-то. Глядишь, скоро все к нему переметнутся, пока колдун в игры свои играть будет. И без него нельзя никак. Хорошо, что хоть дом у него корочуны охраняют, никто из грабителей не осмелится ввалиться сюда.

Но не даром была тревога у боярина на душе. Вошел он в хоромы свои и видит стражников двоих, которые тут же бросились к хозяину, показывая, как верно службу несут. Это двое из такого огромного числа охранников дармоедов. И ни одного корочуна среди них.

Кровь бросилась в лицо боярина, оттолкнули он слуг своих верных и бросился в помещение для стражников. Все они, и люди, и корочуны, сладко спали, позабыв о своем долге и верности.

«Что-то плохое приключилось, — решил Воротынский. — Ужели беда с колдуном произошла или царь взял себе в услужение чародея посильнее Велигора?»

С этими мыслями почти бегом устремился Воротынский в свою опочивальню и сразу понял, за чем приходил тать ночной. «Так вот за чем они охотились, вот, что им нужно, амулет». Поступок воров удивил боярина, но и насторожил. Нужно узнать, кто за кражей стоит, кто посмел против меня пойти.

К тому времени корочуны и другие стражники проснулись и явились с повинной пред очами господина.

— Вину свою знаете, — коротко сказал Воротынский. — Идите и найдите грабителя. Не найдете, домой не ворочайтесь, вас мой меч найдет и головы посрубает.

Как только Петр вошел в дом боярина, рунический знак, который нимфа ему начертала, навел дрему на стражников. Это и дало возможность кожевеннику беспрепятственно проникнуть в боярские палаты и похитить амулет. Этот же знак теперь выдавал его. Корочуны почуяли письмена рунические и, взяв след, быстро настигали Петра.

Глава 26

Получив задание от хозяина, Спиридон ходил по улицам, казалось ему, что чем больше он услышит, тем больше поможет добрым людям. Спиридону лишь казалось, что сам он выбирает дорогу, по которой идет. Но, нет, вел его знак недобрый, знак печали людской и горя.

Ноги будто сами собой привели его к хоромам колдуна Велигора. Давно ходили в народе боязливые разговоры о странных велигоровых слугах. Но троица эта как-то на слуг не похожа, но и господами они явно не родились. Сразу видно, иностранцы какие-то, хоть в одежду господскую одеты.

Спиридон уже замерз, устал, но все же решил не отступать. Слишком много всего произошло. Непонятное, страшное время наступило. Колдун ничего не боится, видать, сила за ним огромаднейшая. Кроме того, что он сам маг могущественный, сумел нечисть разную на службу себе взять.

Особенно странной казалась троица чужеземцев. То, что они чужеземцы, Спиридон ни минуты не сомневался. Он-то уж за последнее время насмотрелся на погань разную. Корочуны, кикиморы, оборотни, разве их с человеком, самым что ни на есть злодеем спутаешь.

Но вели они себя по-странному, не так как бояре, или смерды, или мастеровые. Вот они и беспокоили Спиридона. Сейчас были в черные одежды одеты. Зловещие фигуры, будто покойники ожившие. Один — старик. Но нет в нем ничего старческого, ни благости, ни доброты, ни немощи. Будто он злобный дух. Но с другой стороны, даже молодому парню было понятно, что это человек, но весь черной силой недоброй переполнен.

Второй как бы его родственник. Иногда папашей старика величает, хотя, если это его отец, то нет к нему у молодого ни любви, ни уважения. Даже ведет он себя непочтительно. Глупый какой-то, то лебезит перед старцем, то важничает, нос задирает. Или молодой совсем, или на голову слабый. Третий от них отличается, средних лет, молчаливый, серьезный. Имя какое-то странное, даже собакам такое редко дают — Клык. Глаза у него глубокие, порочные, убийственные.

Спиридон твердо решил следовать за злоумышленниками и раскрыть их зловещий заговор. Но одно дело решить, а совсем другое сделать. Стараясь двигаться незаметно и бесшумно, юноша проследовал за заговорщиками.

Высокий весь в черном Велигор беспокойно ходил по парадной зале. Старик, Игорь и Клык смотрели на него, ожидая приказаний.

— Сегодня ночью все должно закончиться, — тревожным голосом заговорил Игорь. — Ты, колдун, обещал, что дело сделаем и разбежимся, кто куда. Нам домой нужно. Да, папа? Отсутствовали мы долго, Васька-краб прознает о нашем отсутствии и все дело к рукам приберет.

«Не о том, сын, беспокоишься, не о том. Тут бы шкуру сохранить и живыми домой вернуться», — мелькали в голове Старика мысли.

— Я о данном обещании помню, — важно произнес Велигор, — бросив внимательный взгляд на скисшее войско. Ты прав, юноша, сегодня решительный день. И дело вам предстоит непростое.

Велигор достал из-под полы своего широкого черного плаща, расшитого замысловатым узором, ларец. С осторожностью поставил его на стол, после чего принялся читать странные заклинания. Шкатулка начала светиться, в комнате появился странный запах.

Если бы не все эти обстоятельства, то колдуну не составило бы большого труда обнаружить спрятавшегося в укромном месте Спиридона. С ужасом наблюдал юноша за действиями заговорщиков. Уйти бы, людей кликнуть. Но как разобраться, кто свой, а кто чужой. Нет, лучше узнать их цели, а уж потом звать на помощь.

Через несколько минут ларчик перестал светиться, колдун подождал еще немного, открыл крышку и достал семь маленьких горящих недобрым огнем шариков.

Один корочун без опаски взял и протянул старику.

— Бери, они не принесут вреда, — пояснил колдун.

Каждый из воинства Старика получил семь таких шариков.

— И что нам с ними делать? — нетерпеливо поинтересовался Игорь. — На елку что ли развесить, или как…

— Это грозное оружие, которое поможет сокрушить всех моих врагов. Слушайте и запоминайте, это не простые шарики, а колдовские. Пойдете выполнять мой приказ, держитесь так, чтобы могли оказать друг другу помощь, далеко не разбегайтесь. Дам я вам верительные грамоты от самого царя будто бы. Так что никто вас не остановит.

Велигор подробно пояснил, что сначала нужно огненные шары распределить в районах, где деревянные дома стоят тесно, кучно, вода далеко. К тому же заборов много, где совсем разрушенные, а где новые, но все равно — хорошо гореть будут.

Потом в последнюю очередь идти к домам из камня, что гореть станут плохо, но к тому времени пожар уж должен полыхать по окраинам. Стало быть, из центра побежит народ, но попадет из огня, да в полымя.

— А мы куда побежим? Из центра в горящую зону? — скептически поинтересовался Клык.

Не нравилась ему все эта затея, особенно после мерзких выходок черного колдуна.

— Вы мои верные помощники, — нагло лгал Велигор. — Каждому из вас дам оберег. С ним вы через огонь пройдете, как по ровному чистому месту. Ни обвалы вам не страшны, ни огонь, ни дым пожарищ. Я вас тут же сам найду, богатыми дарами награжу и домой отправлю.

Гнусно улыбнулся один корочун, когда слышал слова колдуна. Уж он-то знал, что за оберег дал чародей своим верным помощникам. А вот им это еще предстояло узнать.

«Ах, супостаты, — не на шутку перепугался Спиридон, — Москву решили поджечь. А еще люди, хуже нежити. И что они там чудные слова говорили про время какое-то. Что там за время, оно для всех одно, — утро, день, вечер, ночь. А назавтра все сначала. Правда, кто и не дождется завтрашнего утра, но это уж как Бог рассудит и решит».

Размышления юноши были прерваны шумом, он посмотрел и увидел, что троица уже встала и собирается свершить свое грязное дело.

Как их остановить Спиридон не знал, обращаться к другим людям было боязно, а за верными товарищами идти — далеко. Потому принял парень единственное решение, которое показалось ему правильным. Решил он идти следом за разбойниками, следить, куда они бесовские огни свои кладут и вынимать их. Единственно чего он не продумал, так это куда же класть волшебные огненные шары. Ведь они могли и просто в руках загореться. Но Спиридон предпочитал не думать об этом.

Опустился вечер. Кое-где светились окна.

Впереди шел Клык, справа от него держался Старик. Игорь плелся позади, предварительно отдав свои огненные шары Клыку. Тот помнил слова босса, и, что было совсем на него не похоже, поверил ему.

— Ты, Клык, человек одинокий. Самолюбивый, жестокий. Это хорошо, я сам такой и в людях эти качества ценю и уважаю. Знаю, ты до сих пор таишь на меня обиду за зуб. И не зуба тебе жалко, а считаешь, что я несправедливо с тобой обошелся, унизил перед другими. Да, так и было. Если я умру, то ты сына моего тут же порешишь, в надежде, что вернешься и дело мое приберешь. Это я тоже понимаю, так бы и я действовал. Но если все трое живы останемся, сумеем домой вернуться, а ты побережешь моего мальчика, я от дел отойду, а наследником империи станешь один ты. Слово даю.

Потому Клык молча взял у Игоря его долю огненных шаров.

Никто не встретился им по дороге. Они подошли к заброшенной деревянной хижине, была она такая ветхая, покошенная на левую сторону, что и подходить к ней было бы опасно, не то, что жить.

— Сколько зарядов закладывать надо? — уточнил Клык.

— Один шар под большое скопление дров, — ответил Игорь. — Давайте, поторапливайтесь, холодно уже и темно скоро совсем будет.

— Ничего, скоро здесь так ярко будет, что черные очки потребуются, — коротко хохотнул Клык.

— Клади сюда, — поторопил помощника Старик. — И пошли отсюда.

Заговорщики положили огненный шар под груду сухих досок и постарались отойти от места предстоящего пожара подальше.

— Папа, — капризно требовательным тоном позвал наследник. — Пошли Клыка назад, я видел, что туда какой-то пацан побежал. Уж не знаю зачем. Вели ему пойти и все разузнать.

С недавних пор Игорь побаивался напрямую обращаться к Клыку, чувствуя, что его силы такие же, как и Старика.

— Сходи, Клык, сходи, в наших интересах скорее со всем покончить, да и по домам.

Верил ли старый обманщик, что вернется когда-нибудь домой? И да, и нет. Но ему бы очень хотелось вернуть обратно сына.

Клык очень осторожно прокрался к полуразвалившемуся строению. Огляделся по сторонам. В неверном свете звезд он увидел чью-то копошившуюся фигуру.

«Если бомж какой средневековый, не сносить ему башки, НУ ежели колдун или маг, сам сдохну», — придя к такому неутешительному выводу, Клык подошел совсем близко.

В этот миг огненный шар затрещал и взорвался, разбрасывая вокруг мириады ярких искр.

Клык увидел перед собой перепуганного паренька, совсем мальчишку. Тот в ужасе смотрел, как в один миг загорелись доски. Но и с другой стороны ему угрожала не меньшая опасность. В руке негодяя мерцал острый нож, усомниться в его намерениях было невозможно.

Но не в этот день было суждено умереть Спиридону. Ибо это был именно он.

Паренек ни на шаг не отставал от зажигателей, и твердо решил про себя, что нужно идти и собирать колдовские зажигательные штуки, складывать в шапку, а вдруг не ровен час, они шапку прожгут — кидать их в колодцы, или ямы глубокие, землей засыпать или песком.

План был хорош во всех отношениях, мешали некоторые мелочи, о которых паренек как-то недомыслил.

В том месте, где начали свою бесовскую работу подручные колдуна, практически не было колодцев. А те, что оставались — замерзли. Землю сковал мороз и даже два десятка крепких мужиков не смогли бы накопать ее, чтобы засыпать огонь. Про песок уж не стоило и вспоминать.

Но самое главное, что не учел Спиридон, черную ворожбу, злое колдовство, которое таилось в огненных шарах.

Как только Клык положил заряд в дрова, шар перестал ощущать тепло человеческих рук, — все, это сигнал адскому огню начинать свое злое дело. Едва ли сыскалась сила, которая могла бы помешать начавшемуся пожару. Но в любом случае, это был не Спиридон.

— Попался, гаденыш, — радостно просипел Клык, — самое время тебе поджариться, а я с удовольствием посмотрю.

— Нет, ворог черный, рано радуешься, — Спиридону очень хотелось бы иметь в руке меч или хотя бы топор, но за неимением ничего лучшего, он изо всей силы швырнул в неприятеля свою шапку, в которую предварительно положил плоский камень.

Парень не очень надеялся, что сумеет убежать, но и стоять с открытым ртом, ожидая, пока враг подойдет, Спиридон не собирался.

Камень больно ударил Клыка по рту, выбив ему второй клык.

Он даже замешкался от бешенства и боли. Эти краткие секунды дали Спиридону возможность оттолкнуть неприятеля и помчаться в другую сторону.

— Босс, идите с сынком бомбы закладывайте, а я с этими двумя, — Клык, отплевываясь кровью, указал на двух корочунов, которых Велигор дал им в помощники, — найду мерзавца и живого места на нем не оставлю, живьем его изжарю. Вы, остолопы, за мной.

Спиридон очень хорошо знал все окрестности, с бешеной скоростью разгоравшийся огонь освещал дорогу. Путь назад был отрезан лихими людьми и корочунами. А еще огнем. Оставалось одно — молиться Господу и мчаться к центру. Авось, кто-нибудь сможет спрятать его от гнева чужаков, корочунов и черного колдуна.

Справа от дороги стоял купеческий амбар. Беглец знал, что его хозяин не запирает, когда нет товара. Спиридон влетел в здание, но услышал угрожающее шипение. Маленькая искра с небывалой скоростью начала пожирать деревянную обшивку и стены.

— Попался, — торжествовал Клык. — Теперь тебе некуда бежать. Сгоришь, даже косточки не останутся.

Но бандит ошибался. Спиридон с пацанами облазил этот амбар сверху донизу. Он точно знал, что с восточной стороны есть большой подвал. Там можно спрятаться, но только в том случае, если он тоже не заперт.

Юноша прополз к крышке и попробовал поднять, но она не поддавалась. «Заперто, — промелькнула в голове чудовищная мысль. — Пропал я».

Но осмотревшись, Спиридон увидел, что не замок ему мешает, а простая щепка, которая скрепляла кольца и не давала крышке подняться.

Юноша открыл подвал и юркнул вниз.

Спиридон шел, на ощупь выбирая дорогу. Он помнил здесь каждый выступ и выбоину в полу. Подвал был наполовину пуст. По левую сторону стояли полки для продуктов, а по правую — пустые лари для муки и бочки для разных солений.

Нужно было продвигаться к концу правого ряда, оттуда еще пять — шесть шагов и начнется крутой подъем. Потом узкий проход и в конце — потайная дверца, которая вела на пустырь за домами.

Спиридон изо всей силы толкнул дверцу. Как плотно ни была прикрыта крышка подвала, дым уже просачивался сквозь невидимые глазу щели, да и жарковато становилось.

Дверь мягко подалась, и юноша оказался вдали от пожара и своих преследователей. Надолго ли?

Клык замер, настороженно оглядываясь. Пламя уже охватило весь амбар. Где там пацану перепуганному да неуклюжему выжить. Вот угрожающе накренилась часть стены. Затрещали балки потолка, отходить надо, строение рухнет, может задеть. Глупо сгореть, когда избавление так близко.

Клык отошел подальше, и решил уже присоединиться к Старику с Игорем.

Но корочуны остались на прежнем месте, они странно поводили руками, языки высунули, глаза вот-вот из орбит выскочат.

— Эй, вы там, сладкая парочка, чего застыли? Сейчас все обвалится, дело сделаем, а потом хоть в огонь, хоть в воду бросайтесь.

— Он тут, живой, опасный, уходит, — приняв обычный вид, сказали в один голос корочуны.

— Да где же в этаком пекле может прятаться? — удивился Клык.

— Там есть подвал, из него идут два выхода. Мальчишка стоит, раздумывает, куда направиться. Все, решился, пошел на восток. Аккурат в самый огонь попадет. Если поторопитесь, можем перехватить его на выходе.

— Ну, вы, ребята даете, — с некоторой завистью сказал Клык, — глаза как лазеры.

— Мы не знаем, что такое лазеры, — уточнил корочун. — Мы просто видим то, что вам, людишкам, видеть не дано.

— Ладно, не суть, — бросил Клык.

Адский огонь разгорался с невиданной скоростью. На пути поджигателя возник огненный столб, который чуть не подпалил его одежду.

Клык отскочил и грязно выругался.

— Надо отходить, обойдем эпицентр пожара, может успеем захватить мальчишку.

— Зачем он тебе нужен, чужестранец? Пусть себе бежит. Кто его слушать будет?

— Правило номер один, — свидетелей в живых не оставлять, — пояснил Клык. — Да и вообще, кикимора болотная, ты бы лучше помолчал, когда не спрашивают.

Велигор особо приказывал, чтобы никто из свидетелей не оставался, то ли знал, что, то ли каприз его был. Но еще и напоследок добавил — хотите вернуться — никто не должен знать, что это вы город подожгли.

Видел Клык в каком-то фильме, что путешествия в прошлое влияют на будущее. Видимо, об этом и колдун знал.

В любом случае, чем меньше останется свидетелей, тем оно спокойнее на душе.

Амбар с шумом рухнул, поднимая в ночной воздух миллионы огненных искр. Клык по-волчьи оскалился и пустился вслед за корочунами, которые взяли след и бежали к центру города. По одним им известным приметам они обнаруживали, что здесь пробегал мальчишка.

Мелькнули две тени, какого-то слишком маленького роста.

— Это не он, — упредил вопрос Клыка один корочун. — То твои друзья приказ хозяина выполняют.

Старик с сыном работали быстро и слаженно. Никого не было вокруг, Игорь не стеснялся беспрекословно выполнять распоряжения отца. Работа шла ладно. Поджигатели оставляли огненный шар, отходили на небольшое расстояние — и тут все и начиналось. На первых порах Старик оглядывался, чтобы полюбоваться на полученный результат.

Зрелище действительно того стоило. Но потом надоело. Огненный шар взрывался, искры рассыпались на соломенные крыши, деревянные стропила, лавки, полати. Испуганный люд с воплями выскакивал на улицу. Одно и то же, скукота. Им бы поскорее все тут изничтожить — и домой.

— Вон, тот, которого мы ищем, — указал один корочун.

Клык прищурился, уж слишком ярко пылал вокруг огонь.

Далеко впереди металась маленькая фигурка.

— Вперед, — крикнул Клык своим подручным и не разбирая дороги, ринулся за беглецом.

Горящая балка перегородила путь Спиридону, он повернул назад, потом влево, еще раз влево и прямо.

— Попался, гаденыш, теперь тебе некуда бежать, — впереди стоял Клык, скаля в злобной усмешке зубы.

Справа и слева угрожающе нависали корочуны.

— Ты, мужик, — закричал беглец, — прежде чем рот раскрывать, лучше бы щепки вместо зубов вставил, а то совсем как дед трухлявый и беззубый.

Сам того не зная, Спиридон задел самое больное место преследователя.

— Ах, ты, — взъярился Клык и ринулся к обидчику.

Тому только это и нужно было. Он отпрыгнул в сторону, а Клык угодил прямо в глубокую яму, бывшую когда подвалом в сгоревшем доме. Хозяева хранили в нем бочки с квашеной капустой, соленьем и пивом. Огонь не стал возиться с мокрыми остатками тары, поэтому можно сказать, что Клыку повезло на этот раз. Он попал в лужи с пивом, в которой плавали соленые помидоры и кусочки капусты.

Спиридон со всех ног ринулся вперед. Корочуны не стали продолжать преследование и попытались вызволить бандита из ямы.

— Шевелитесь скорее, свиньи безмозглые, уйдет ведь, — бушевал внизу Клык.

Слуги колдуна опустили широкую доску, по которой, скользя и падая, Клык вскарабкался наверх.

— Где этот маленький паскудник? — немного отдышавшись, спросил он.

— Вам больше нечего о нем беспокоиться, — пояснил корочун.

— Чего ты там лопочешь?

— Теперь о нем будут беспокоиться боги, в которых он верил. Если он в кого-то верил. А также если им есть до него дело.

— Ну и…? — торопил Клык.

— Сгорел он, — пояснил корочун.

— Сгорел, сгорел, — вмешался подошедший Старик. — Почил в молодом возрасте, потому что маму с папой не слушался. Короче, рано пошел в Африку гулять. Такие дела, Клык. Видал, как славно-то горит. Ну, да ладно, делу — время, а потехе — час. За работу, скоро все наши снаряды закончатся, пойдем к колдуну за обещанной наградой.

Спиридон не погиб в пожаре, как думали поджигатели. Он бежал со всех ног, не разбирая дороги. Неожиданно юноша очутился в районе, где никогда не был. Все здесь было незнакомым. Некуда бежать, некому жаловаться или просить о помощи.

Палаты кругом богатые, улицы пошире, невдалеке стоят лавки, на торговые похожи.

Но разбираться некогда. Нет лучших следопытов, чем корочуны. Им след взять, — раз плюнуть. Позади все горит, видно, смерть парню пришла.

Спиридон не стал дожидаться, пока огонь перекинется в эту часть города. Он решил пробираться на окраину. Немного подождав и не увидев преследователей, юноша перекрестился и побежал по широкой улице, которая вела к базарным рядам.

«Если это базар, то сюда должны товар возить, — рассудил парень, — побегу в противоположную от рядов сторону. Глядишь, выберусь на дорогу из города. Там мне легче будет от погони уйти и от огня».

Но Спиридон не сумел рассчитать скорость, с которой адское пламя распространялось по всей Москве. Парень и сам не заметил, как оказался в огненной ловушке. Бежать было некуда, пламя подступало к ногам.

Неожиданно Спиридон увидел небольшую калиточку, она была не тронута жаром, на ручке не было даже следов копоти.

Последняя надежда, Спиридон толкнул дверцу и попал в узкий проход, который вел к зданию.

Юноша бросился по дорожке, но зацепился за что-то и упал. Нога болела, с трудом поднявшись, парень увидел колодец с крышкой. Сверху были начертаны какие-то письмена.

Приглядевшись внимательно, Спиридон разобрал имя древнего языческого бога Даждьбога. «Была-не была», — решил Спиридон, открыл крышку и по веревке опустился в глубь колодца. Он ожидал обнаружить там замерзшую или растаявшую воду. Но дно оказалось совершенно пустым и сухим.

«Будь что будет», — смирился со своей судьбой парень. Он съежился на дне и приготовился к худшему.

Глава 27

Петр брал амулет не голой рукой, а чистой тряпицей. Было в нем что-то, как и в нимфе самой, нечистое, без солнечного света и радости весенней. Кожевенник сомневался показывать ли талисман Аграфене, заносить ли его в дом. Эх, как все переменилось. Он, Петр, разбоем занялся. Неправильно все это. Так и не решив, что делать с похищенной вещицей, Петр счел самым разумным посоветоваться с женой.

Аграфена не стала сходу расспрашивать, что да как. Подождала, пока муж сядет на лавку, отдышится и сам заговорит.

— Нашел я тот амулет, за которым ходил. Только сомнение меня берет.

— Расскажи, облегчи душу, может что я подскажу.

— Грушенька, что в народе о старухе травнице говорят, какая она, помогает кому за деньги или так?

— Старушка она добрая, — помолчав немного, ответила Аграфена. — Никогда в помощи не откажет. Денег сама не берет. Вот только, если продукты какие принесут, возьмет с благодарностью.

— Как ты сама думаешь? Можно ей доверять или нет?

— Люди уходят от нее просветленные, будто воды ключевой в жаркий день испили. Не бойся, муж мой, доверься своему сердцу. Сам Бог ведет нас по этому пути. Коли сделал так, как сделал, значит так и нужно было поступить. Давно это было, бабушка травница и Алешечке нашему помогла. Будь спокоен, утишь свое сердце.

Будто какая-то сила не давала покоя Петру.

— Не сидится мне, жена на месте, пойду посмотрю все ли вокруг спокойно.

— Иди, муж мой, только возьми с собой меч, не ровен час грабители или разбойники повстречаются. Зачем рисковать?

— Я мигом, — улыбнулся впервые с минуты горькой смерти сына Петр.

К совету жены прислушался, прикрепил на поясе старый меч дедовский. Многие бояре просили продать его, но дорог он был Петру, как память, семейная реликвия.

Он стал уже и Алешу учить владению мечом, как когда-то учил его самого отец, а того его отец. Обнял кожевенник жену свою, осмотрел комнату, будто в последний раз и вышел за дверь. В воздухе повисло что-то страшное. Казалось спустилась на город тяжелая сеть, черная и липкая, которая не дает ни шагу ступить, ни вздохнуть спокойно.

«Хорошо, что парня здесь нет, — подумал Петр о подмастерье. — Взрослый становится, готов сам с самим чертом сразиться. Да зачем людям воевать друг с другом, места что нет?»

Петр обратил внимание, что идет так быстро от дома, что чуть не бежит. Он уже отошел на приличное расстояние. Что толкнуло его обернуться, и вовремя. Высокий крепкий корочун уже занес над ним крепкий острый кинжал, мгновение — и не сносить Петру головы.

Быстро, будто только этим всю жизнь и занимался, Петр выхватил меч и срубил голову врагу. Остальные корочуны, увидев гибель товарища из темноты повылазили, зашипели, рожи скосоротили, недовольны, что человек сильнее их оказался. Видно они знак какой бесовский подали другим, но услышал кожевник, что вдали лошади скачут, фыркают, ржут недовольно. Торопятся всадники, коней пришпоривают, чтобы всем гуртом напасть на одинокого противника.

А когда бояре по чести, по совести сражались? Или исподтишка норовят ударить, или навалятся большим отрядом на плохо вооруженного человека, как сейчас. Да еще силу бесовскую на помощь зовут. Всем известно, что корочуны — хорошие бойцы.

Так ли иначе, но Петр не счел себя трусом, когда понял, что противник имеет опасный численный перевес. Потому нужно было уйти от него, но не просто уйти, а отвести опасность от родного дома, Аграфены и соседей.

Хорошо, что кожевенник знал здесь все входы и выходы. Всадникам самое лучшее мчаться по широкой дороге, здесь они его быстро настигнуть, тут и смерть ему придет. Неужто суждено ему погибнуть под копытами нелюдей, как и сыну ненаглядному?

Петр быстро добежал до двух переулков. Тот, что вел налево, расходился на три стороны, а правый заканчивался тупиком. Только старожилы знали, что тупик этот только для видимости, был там довольно широкий лаз, который не одному спешащему поутру мастеровому и ли хозяину экономил время и силы на дорогу. Кожевенник бросил перчатку на дорогу, будто бы обронил по пути и бросился в тупик. Пока всадники будут спешиваться, выяснять, куда он свернул и побежал, можно будет выиграть время.

Так и случилось. Воротынский пустил вперед корочунов. Кони всхрапывали и рвались вперед. Но дорога была пустая. Беглец мог свернуть в один из проулков. Боярский слуги кинулись налево и разбежались по всем направлениям. Старый корочун стоял посередине дороги и напряженно поворачивал большой головой из стороны в сторону. Наконец он определился и подбежал к Воротынскому.

— Он туда побежал.

— Тупая твоя башка, — усмехнулся один слуг. — Ты что, глаза дома оставил? Там тупик.

— Он там, — настаивал корочун.

— Вот и вали сам туда.

— Молчать, — крикнул на свое воинство Воротынский. — Говори, что хотел сказать.

— Беглец туда побежал, — настаивал корочун.

— Пойди и посмотри, мог человек там пройти или нет, — приказал хозяин одному из своих стражников.

— Сюда, сюда, — раздался через несколько минут крик из тупика. — Верно нежить подметила, туда он и вбег.

Корочуны не любили, когда их называли нежитью, но пришлось стерпеть обиду, потому что боярин был явно не в духе и не собирался терпеть глупых препирательств.

— Можно как-то в обход пройти, или придется лошадей здесь оставить? — зло спросил у начальника стражи боярин.

Тот нерешительно почесал затылок, сдвинув шапку на лоб.

— Пройти-то можно, но кто ж останется лошадей стеречь?

— Оставь самого молодого и вперед, утробы ненасытные, — разгневался боярин.

Петр не чаял оторваться от погони. Слишком опытные следопыты эти корочуны. Но если суждено ему умереть от рук нечисти, пусть это будет вдали от дома родного и милой жены его Аграфены.

— Вот он, — раздался скрипучий противный голос корочуна. — Хватайте его, он один, справиться с ним легко и просто.

— Подходи, нечисть черная. Что ж ты, боярин Воротынский, за злыдней своих спрятался, света божьего боишься. Выходи на честный бой, супостат. Ты жизнь у моего сына отнял и даже не заметил, что душу безвинную погубил. А я твою заберу.

— Так это все из-за твоего щенка сопливого? — издевательски расхохотался боярин. — Идите, слуги верные, убейте грязного мужика. Не стану я меч свой его кровью пачкать. Не ровня он мне, собака.

Слуги боярские, а вперед корочунов пустили, пусть бьются, их не жалко. Да и то, какая слава кожевенника грязного убить.

Размахнулся Петр, где только силы взялись после всего пережитого, охнул и опустил тяжелый меч на голову первого врага. Корочун и глазом бесовским моргнуть не успел, как раскололась его голова и оттуда черви жирные зеленые посыпались.

Даже слуги боярские, что людьми, а не корочунами были, отступили, увидев зрелище это мерзкое. А Петру, хоть и противно, но передышка небольшая. Отступил он на несколько шагов и уперся в дверь высокую, из крепкого дерева сработанную. Кожевенник воспользовался минуткой замешательства в рядах врагов, открыл дверь и вошел внутрь.

Как же мог он забыть про эту старую колокольню, что стояла здесь с давних времен. Высокая, еще крепкая, лестница вела на самый верх. Там располагалось место для дозорщика, что стоял и смотрел по сторонам, не видно ли где пожара в городе или в роще, ближнем лесу, поле. Чуть только где опасный дым поднимался, как бил в колокол дозорный, чтобы людей предупредить.

Но давно это было, теперь не было на колокольне людей, никто не пришел бы Петру на помощь. Но хорошо, что лестница узкая, можно занять позицию удобную и бить врага по одному. Вдвоем им никак не уместиться, только на лестничном пролете, да и то тесно, особенно если человек и корочун широкий в плечах станет.

— Да что вы там мешкаете, воины, одного мужика ремесленника уложить не можете? — ярился внизу Воротынский.

Но Петр не забыл дедовские уроки. Вот второй корочун упал с пробитой головой. Люди сзади замешкались — противно им червей, что из башки нечисти должны вылезти, топтать. Оттолкнул их третий корочун и ринулся на Петра. Тот поднялся на несколько ступенек, неудобно мечом бить. Пространство узкое, замахнуться негде, удар не такой сильный получается. Все равно делать нечего.

Видит боярин, что корочуны не так сильны, как всегда. Досада его взяла, что такой простой ремесленник столько его воинов положил. Очень он на бесовских тварей рассчитывал. Невдомек было боярину, что охраняет Петра крест серебряный, что с любовью подарила ему Аграфена. Не мог Воротынский поверить, что любовь может быть защитой и опорой, потому что никого не любил и всех ненавидел.

Неожиданно корочуны стали сильнее, по сторонам смотрят весело, бьют кожевенника сильнее. Оглянулся Петр и глазам своим не поверил. То здесь, то там вспыхивали внизу маленькие огоньки, которые становились все больше, превращаясь в пылающее море огня.

Первой была мысль о Спиридоне, одно утешало, что бродит он сейчас в богатых господских кварталах, где никогда ничего плохого не происходит. Все больше и больше огненных цветков распускалось там внизу, но бесполезно было бить в колокол, предупреждать людей о том, что беда ворвалась в дом. Слишком поздно.

Петр растерялся, что ж это такое, отчего вдруг в одночасье в разных местах случился пожар. Потом пронзила его мысль страшная, — никак поджег бояре и нечисть устроили. Не бывает так, чтобы в разное время так дружно загорелись дома. Сколько судеб людских сломалось, сколько людей погибло. Вот почему корочуны стали сильнее и поперли с невиданной раньше силой. Слышат они вопли сирот, родителей потерявших. Воют родители, чьи дети навсегда скрылись в море огня. А нечисти все это только в радость. Крепнет их сила от горя людского.

Стоит позади войска своего боярин Воротынский, глаза наглые щурит, усы подкручивает, радуется людскому горю и его, Петра, скорой погибели. Не бывать тому, чтобы убивец верх одержал. Схватился Петр за меч свой верный и принялся рубить головы слуг боярских. Не ожидали они такого отпора, чуяли уже скорую победу, вот и ослабили внимание.

Слишком на пожар внизу засмотрелись, порадовались. Вот одна голова слетела с плеч, моргает еще супостат, но нет в глазах уже жизни, за ним, пронзенный в самое сердце, повалился еще один. С криком диким нечеловеческим упали с высокой колокольни двое.

— Что, боярин, — переведя дух, вопросил Петр, — где же воинство твое бесовское? Одни мы с тобой остались. Бери меч, бейся, как мужчине пристало.

— Только мне и заботы с тобой, мужик сиволапый, сражаться. Я до такого не унижусь.

Достал вражина из-за пояса бердыш и приготовился Петра в самое сердце поразить. Но великая сила любви хранила Петра, дал кремень осечку, оскалился боярин, испугался смерти неминуемой. Подскочил к нему кожевенник, взмахнул мечом, но поскользнулся на крови вражеской и не такой силы удар получился. С диким воплем свалился Воротынский с колокольни и затих внизу.

— Так отомстил я за смерть Алешки, сына нашего возлюбленного, — сказал сам себе Петр.

Но слишком рано радовался Петр. Не разбился ворог его насмерть. Когда с колокольни летел, сумел краем кафтана зацепиться. Изловчился боярин и сумел потихоньку слезть с высоты. Потом, увидев, что пожар кругом разрастается, решил оставить Петра и бежать.

* * *

«Беда пришла, — с ужасом думал Петр, — там люди гибнут. Почто их жизни лишают?», — не уразумев причины такого зверства, кожевенник быстро спустился с колокольни и отправился к главному месту событий.

На секунду хотел он остановиться, чтобы увидеть тело мертвого врага, но передумал. Не было на душе радости мщения, одна тоска и сомнение. Там, с колокольни смотреть на случившееся было страшно, здесь же внизу Петра охватил настоящий ужас. Он не узнавал ни улиц, ни домов, хотя все было залито ярким багровым светом.

Было так ярко, что, казалось, даже подслеповатой старушке ничего не стоило вдеть нитку в иголку. Загорелось разом в разных местах и сразу было ясно: не случайно все это. Чья-то злая воля стояла за пожаром, цели преследующая нечистые, недобрые, нечеловеческие. В бедных кварталах, где жила городская беднота, соломенные крыши вспыхивали в мгновение ока. Люди метались внутри, но не могли пробиться сквозь кольцо огня.

Но те, кому удавалось выскочить наружу, сразу же попадали в пламенную ловушку. Стены соседних изб падали и придавливали счастливчиков, которым удалось якобы спастись. Матери протягивали руки с младенцами, умоляя людей добрых вытащить детей из огня. Но мало кто мог спастись в этих нечеловеческих условиях.

Будто нарочно, помогая огню, поднялся небольшой ветер. Но и его было вполне достаточно, чтобы искры перекидывались на соседние соломенные крыши. Пожар разгорался с невиданной скоростью.

Но что это? Были и те, кто будто бы от огня заговорен нечистой силой. Из самого пекла выходит или прячет морду свою оскаленную в самом огне. Да еще ворог нечеловеческий рот растягивает в ухмылке злобной, бесовской. Радуется людской беде.

Вот сгорели лавки в Китае. Полыхнул порох, хранившийся в высокой башне. Со страшным грохотом обрушилась городская стена. Горели кварталы, где жили гончары и кожевники, весь город превратился в сплошной костер. Даже железо плавилось, камень раскалялся и лопался.

Великое множество людей погибло. Родители выли как звери, найдя обгорелые тела своих детей. Те же, кто не мог найти бренные останки своих родных, сходили с ума и бродили как потерянные, в надежде увидеть родное лицо. Но тщетно. Петр сразу ринулся к себе домой, чтобы спасти Аграфену, Потапа и тех, кто еще мог остаться в живых. Странное дело. Несколько домов и среди них петров, огражденные большим рвом, остались в неприкосновенности. Даже копоть почти не испортила их. Петр влетел в дом и обнял перепуганную жену.

Глава 28

Почти весь день и ночь бился Петр, вместе с другими, против огненной бури, спасая людей и их добро. На всей улице только дома Петра и Потапа уцелели, поскольку стояли особняком, за оврагом, глубина которого сохраняла стены влажными, а ширина помешала пламени перетечь его и плеснуть огненной стеной через молодой зеленый садик, общий для двух домов и стоящий перед ними. Посаженный их женами, он поднимался и рос вместе с детьми, которые уже сами, прошлой осенью, под приглядом отдыхающих после работы отцов, посадили кусты орешника, расковыряв вскопанную землю.

Хоть огонь не прошел, но вся зелень пожухла от страшного жара, ощутимого даже на большом расстоянии. Сами дома, земля перед ними, были покрыты слоем пепла. Стены, резные ставни с белым узором, сработанные умелыми руками плотника, потемнели от огненного дыхания.

В суматохе битвы с огнем, Петр не заметил исчезновения Спиридона, лишь под утро обнаружив, что парень исчез. Аграфена, после смерти сына еще больше привязавшаяся к парню, громко плакала. Петр не находил себе места — всех и все спасал, а Спиридонку не углядел, одного из двух только и оставшихся близких людей. Слыша рыдания жены, Петр и сам хотел заплакать, чтобы хоть как-то отпустить туго зажатый внутри комок горя и от пережитого на пожаре, и от утраты Спиридона, и от предчувствия будущей трудной, выбитой из колеи жизни — но не мог. Плакал он только в самом раннем детстве, даже тяжесть от смерти сына не облегчил слезами. Сухи были глаза, вроде их сегодняшним пеплом запорошило.

Встрепенулся Петр — что это я раньше времени парня хороню, а вдруг лежит где, обожженный, придавленный, помощи ждет, а я сижу, плакать собрался. Подошел к жене, поцеловал, сказал, что рано оплакивать мальчишку, а искать его надобно. Велел закрыть двери и сидеть тихо — после пожара неизвестно кто осмелел, по дорогам бродит, неровен час, залетит в исправный дом, чтобы поживиться. Сам быстро вышел, скорыми шагами, оскальзываясь по крутизне оврага, направился на другую сторону, минуя кружную дорогу, которой пользовался обычно. Услышав за собой тяжкое пыхтение, оглянулся, пожалев, что не взял с собой на всякий случай дубину. Но это был Потап, черный от гари, так же, как Петр, истово бившийся с огнем.

— Аграфена сказала, Спирька пропал — пойду искать с тобой, сына жене твоей оставил.

Петр был рад попутчику. Лишние глаза и руки, тем более потаповские, не помешают. Пламя уже угасло, но отовсюду шел едкий дым. От деревянных зданий остался лишь пепел, каменные превратились в бесформенные груды. Дом, покрытый гарью и вроде неповрежденный, вдруг рухнул с грохотом и стоном, погребя под собой хозяев, которые, обманувшись устойчивым внешним видом, вошли в него за пожитками. Спасти их было невозможно, дом провалился в глубокий подвал, почти сровнявшись с землей.

Крики и вой людей раздавались отовсюду, звучали имена призываемых с надеждой, и имена уже нашедшихся. Когда надежда зовущих пропадала при виде мертвого дорогого тела, покрытого ожогами, пеплом — имя-стон звучало как мольба о невозможном воскрешении и мука близких, вместе с мертвыми переживавших их мучения последних минут.

Посреди дороги, наверное, пытаясь укрыться от огня, охватившего дома вдоль улицы, лежало тело юноши, прикрывшего своего маленького брата. Тело старшего обгорело. Малыш был не тронут огнем, однако высунул головку из-под плеча брата — или стараясь воздуха вдохнуть, или из детского необоримого любопытства, и упавшая балка вдавила лоб мальчика в землю, оставив нетронутым тело, уцелевшее от огня. Петр и Потап непрерывно выкрикивали имя Спиридона, и вдруг из-за кучи камней поднялся мальчик, на черном лице которого сияли светлые зеленые глаза Петрова сына Алеши.

«Господи, нашелся», — ударила мысль сердце Петра, в безумную минуту смешавшего поиски пропавшего Спиридона с вечным желанием своим увидеть живого сына.

Бежавшая позади женщина с криком: «Спиря, сынок» бросилась к мальчику, упала на колени, обняв его, и, не поднимаясь с колен, быстро потащила за собой от шаткой кучи камней. Петр опомнился. Потап молчал, поняв, что произошло. Справа раздавался непрерывный стон, переходящий в воющий крик, когда пресекалось дыхание стонущего. Древняя старуха, в крови, ожогах, тряпье, в которое превратилось ее платье, стояла на коленях возле кучи пепла, бывшего домом, держа в руках что-то похожее на ветку из затушенного костра. Подойдя ближе, Петр с ужасом узнал в ветке обгоревшую часть человеческой руки, в которой, по ведомым ей одной признакам, старуха признала руку дочери.

Вокруг в дыму, в чаду, брели, ползли обезумевшие люди. Редкий крик радости прорывал общий скорбный фон, еще более подчеркивая ужас, висящий над городом, как ядовитое облако. Щупальца его в виде дымного тумана затрагивали каждую душу, поселяя в ней горе и испепеляя надежду. Петр и Потап не могли не останавливаться, чтобы помочь несчастным, но возможность этого была столь мала, что бессилие овладевало ими и хотелось присоединиться к общему вою.

Черная куча, лежавшая впереди, при их приближении превратилась в полностью обгоревшего человека, кожа которого смешалась с сгоревшей кожей одежды. Металлические украшения, пряжки, расплавившись, впечатались в плоть. Только Бог знал, почему мученик не потерял сознания, переживая страшную боль. Он даже мог с тяжким усилием выговорить слова таким голосом, от которого стыли кровь и сердце.

— Не проходи… Все уходят… Помоги… — срывались слова с того, что раньше было губами.

Видно было, что это человек крупный и сильный, жизнь не могла так просто покинуть его тело. Но помочь ему они не могли, никакой лекарь или травник не облегчил бы ему страдания.

— Пойдем, мы ничем не можем помочь, — сказал Петр. — Там, дальше, мелькнул батюшка — пусть он постарается облегчить ему переход в иной мир.

— Не уходи, — прошелестело с земли. — Ты должен помочь мне умереть, иначе будь проклят.

— Я не могу, не могу, это грех, — закричал Потап со слезами. — Бежим отсюда.

Петр представил страдания и ужас лежащего, неотвратимость смерти, которая будет благом для него, но придет нескоро.

«Никто не заслуживает таких мучений», — подумал Петр. — «Но убийство — грех, да и не убивал я никого, разве что в бою, когда призывали меня исполнить долг перед отечеством. Господи, помоги мне».

Потап уже пробежал дальше по улице. Петр опустился рядом со страдальцем. Вблизи зрелище мучений было еще ужаснее, и Петр, боясь испугаться, передумать, одной рукой прикрыл, почти не прикасаясь к обожженному, глаза его. Другой вынул нож, всегда бывший при кожевеннике, и до удара в сердце, прекратившего страдания, успел услышать сухой шелест:

— Спаси тебя… Бог… Убийство это… на мне.

Опустошенный, поднялся Петр, оставив нож, постоял минуту возле трупа, прошептав:

— Прими, Господи, душу раба твоего и прости мне грех, не в преступлении совершенный.

И затем отправился дальше по улице, догоняя Потапа.

Тот не спросил ничего. Петр заметил, что за короткое время Потап чудесным образом раздобыл спиртное и уже был хорошо пьян, подавленный всем увиденным. Он шел за Петром, покачиваясь, ничего не соображая, но механически выкрикивал имя Спиридона. Петр пытался расспрашивать о парне встречных, однако все были поглощены своим горем, или не отвечая, или отвечая отрицательно, едва выслушав Петра.

Минуя все новые и новые разрушения, оставленные пожаром, они увидели священника, который уже мелькал впереди в горелом мареве. Был то отец Михаил. Черная ряса его была изорвана, темнела на ней чья-то кровь — видно, или спасти кого пытался живого, или на колени становился возле умирающего, великими словами провожая отлетавшую душу. Одеяние его из черного стало серым, как пепел на нем осел, впитался в него, уже не поднимаясь легким облаком, смешался с копотью жирной.

Лицо священника было скорбно, но не искажено ужасом или бессилием, ибо силу видел он в Божьем слове, несущем утешение. Но редко кто слушал его, иные отходили, другие и не воспринимали вовсе слов его, а были и такие, кто, потрясая кулаками, то на него, то к небу подняв руки, кричали голосами страшными хулу Всемогущему:

— Где был твой Бог, когда пожар уничтожал церкви, что мы во славу Его строили? Когда люди горели и призывали Его с помощью, когда дети невинные, не понимающие, горели, в простоте своей в последней мысли страшась, что за грехи несуществующие попали в геенну огненную!

Не было гнева в лице священника, внимавшего речам этим. Он и не слышащих, и не желающих слышать призывал к смирению, твердости веры во всеведение Божье, но мало кого убеждали призывы эти. Петр описал ему Спиридона; отец Михаил сказал, что видел похожего паренька в начале пожара. С мужеством взрослого он помогал нуждающимся, но как пожар силу принял невиданную, детское сердце его, хоть видом силен не по возрасту, не выдержало. Бросился он бежать в сторону, противоположную той, куда идут Петр с Потапом.

Не знал Петр, что не всю правду говорит ему святой отец. Истинно, видел тот Спиридона мельком, и куда побежал паренек, тоже заметил. А про смелость юноши, и про благородство его отец Михаил уже от себя добавил, чтобы хоть как-то подбодрить собеседника и не видя греха в этом маленьком отступлении от действительных событий.

«Домой мальчишка бежал», — мелькнуло у Петра, — «да не добежал. Моей помощи звал, да я не услышал».

Горькая мысль, как последняя капля, казалось, переполнила страдающее сердце. И Петр, действительно ожидая, что оно разорвется, прижал руки к груди, как бы препятствуя этому. Боль утишилась, и рука кожевенника нащупала в потайном кармане амулет Воротынского. Вынув его, Петр вгляделся в человеческую голову, подумав о неуместности этой фигурки здесь, где к земле приклонились головы мертвых людей. Порывистым движением хотел швырнуть амулет в теплый пепел, да удержался, вспомнив речи посланника травницы о силе его, которая поможет Петру в трудный час.

«Но ведь вот он, трудный час, пришел в черноте своей и горе, что же не помогаешь мне, талисман волшебный?» — вопрошал Петр.

Ровно и безразлично светился тот на ладони кожевенника.

«Однако, что это стою я, как пень. Идти обратно надо. Ведь отсюда, сказал батюшка, Спиридон к дому побежал», — подумал Петр.

Оглянувшись, чтобы окликнуть Потапа, увидел его в самом плачевном состоянии. Серые глаза плотника, распухшие и покрасневшие от дыма и слез, что струились по красным щекам, бессмысленно оглядывали окружающее. Он перестал даже выкрикивать имя Спиридона. Не такой мужественный, как Петр, но в своем роде человек решительный, считающий долгом помочь ближнему в беде, он не нашел в вине успокоения, а только был оглушен им. Потап как бы расплывался на глазах, и Петр пожалел, что не отказался от его сопровождения, которое вместо подмоги принесло дополнительный груз заботы о приятеле.

Петр потряс его за плечи, добиваясь осмысленного взгляда, но голова, как репа большая и столь же разумная, бессмысленно перекатывалась с плеча на плечо. Почувствовав опору, Потап привалился к Петру, ноги его подгибались, но кожевенник не хотел опускать его на землю, ибо тогда не смог бы вообще заставить его идти, а тащить на себе было невозможно, поскольку отыскание Спиридона требовало быстроты.

— Потап, опомнись, — кричал Петр, продолжая трясти его, а потом, придерживая одной рукой, стал мерно отвешивать пощечины другой, сила которой придавала им вполне ощутимую болезненность. — Спиридон пропадает, зачем ты за мной увязался, жабий сын, погибель парня застанет, пока я медлю с тобой.

Крики, а, вернее, добрые затрещины привели Потапа в чувство. Откачнулся он от Петра, на ноги твердо стал.

— Ну и рука у тебя, — сказал беззлобно. — На меня как паморок нашел, двинуться, слова сказать не мог, да и соображал плохо.

Слезы высохли на лице его, глаза приобрели осмысленность.

— Идем скорее. Уж сколько времени ищем, да все зря. Но бросать нельзя, чует мое сердце, что жив Спиридонка, — торопливо проговорил Петр.

Они стали возвращаться, заглядывая за каждую кучу камней, прислушиваясь к крикам. Вновь проходя мимо погибших братьев, обратил внимание Потап, что балка, убившая ребенка и странно не пострадавшая от огня, другим своим концом лежала на чем-то, напоминающем окруженную камнями дыру в земле, прикрывая ее почти полностью.

— Да это же колодец, давно уже заброшенный, помнишь ли, — спросил Петр. — Его, отец сказывал, в старину Даждьбогу посвятили, да не помог древний бог дождем своим.

— Раз бросили, то и засыпали, вот бог и обиделся, — ответил Потап.

«Засыпали?» — мелькнула мысль у Петра.

— А ведь мы там не смотрели, — сказал он Потапу.

— Что смотреть-то, не видишь, балка сверху. Она там все обрушила, даже если не засыпали колодца.

— Погоди, помоги мне. Давай сначала осторожно снимем бревно с мертвых, а потом откатим с колодца.

Вдвоем, с трудом, стараясь не уронить вновь приподнятый конец на мертвых, они осторожно отнесли его в сторону, сдвинув при этом бревно и с колодца. Опустив балку на землю, подбежали к колодцу, который оказался глубоким и ранее не засыпанным. Во время пожара сберегла его балка от камней и огня.

В общей дымной темноте, да при глубине колодца, дно его не было видно. Склонившись, Петр стал звать Спиридона, уже и не надеясь на ответ. Но внезапно черноту прорезал слабый ответный крик:

— Дядька Петр, здесь я, помоги.

Оборвалась от радости душа Петра, кинулся он лезть в колодец, да Потап удержал.

— Сорвешься, Спиридона задавишь и сам покалечишься. У нас ведь веревка есть, что брали ведра из реки поднимать, так дома и не оставили.

— И верно, совсем разум отшибло. Я полезу, а ты веревку держи, да крепче, будешь потом двоих доставать.

Потап обвязался толстой крученой веревкой, уперся в землю, для верности вцепившись руками в поваленное бревно. Захват за захватом перебирая веревку и упираясь ногами в стены колодца, Петр начал осторожный спуск. Канат был тонким, врезался в ладони, когда кожевенник попеременно обматывал их веревкой, чтобы не соскользнуть вниз. Ноги с трудом находили опору, но дышать внутри колодца было даже легче, чем наверху. Опустив голову, Петр увидел белую рубаху Спиридона, вставшего и удерживавшего канат от вращения.

Наконец Петр достиг дна, обнял Спиридона, плечи которого тряслись от мелкой дрожи, а губы с трудом выговаривали слова:

— Прости, дядька Петр, что заставил спускаться, да руку ударил, аж не чую ее, не мог вылезти, даже по веревке не смог бы.

— Ничего, Спиридонка, главное, что жив ты. Аграфена дома убивается, да и мы с дядькой Потапом надежду потеряли найти тебя. Не дрожи, не бойся, все позади.

Спиридон промолчал. Петр снял рубаху, обвязав парня, чтоб веревка не давила, поверх рубахи завязанная, и крикнул Потапу, чтоб тянул. Спиридон медленно поплыл вверх, к светлому пятну отверстия колодца. Видно было, как Потап помог ему перевалиться через край, и веревка вновь упала вниз. Петр выбрался быстро, скрутил канат и посмотрел на парня. Тот сидел, бессильно привалившись к бревну, бледный, с синими губами, глядя вокруг уже в призрачном свете зари, пробивающейся сквозь дым.

— Да ты никак сомлел со страху вовсе, а ведь, почитай, уже мужик взрослый, — усмехнулся Петр.

Парень глянул на него исподлобья, и вдруг визгливым, истерически-безумным голосом завопил:

— Бояре, вот кто поджег, бояре да с холопями своими. Я сам видел, от оврага идучи, как их целая толпа по одному разбежалась, да каждый к своему дому побег, что поджечь хотел. Тут сговор был, тут каждый знал, что делать ему. Да так быстро, неприметно, никто не взглянул, они с людями смешались. Благо я вдалече был, заметил их сначала, когда они вместе были, да как пырснули по одному, а снутри города так бы и не приметил!

Петр, не ожидавший ни взрыва от обессилевшего паренька, ни тем более слов таких, замер с веревкой в руках. Зато Потап, подавшись к Спиридону в напряженном внимании, застыл в нелепом полупоклоне. Быстро, наталкивая слово на слово, с сосредоточенностью сумасшедшего повторял:

— Бояре, бояре, бояре…

Чувствуя себя среди них как единственный, в котором хоть проблеск разума остался, сказал Петр:

— Тихо, опомнитесь оба. Вокруг вас толпы отчаявшихся людей, только и ждущих, чтобы кто-то перстом указал на виновников потери родителей, детей, близких, добра, нажитого долгими годами праведного труда! А ну как услышат, да кинутся суд творить неправедный, невинных убивать? А у нас на руках их кровь останется. Закройте рты свои, Потап, подыми Спиридона, пусть на нас опирается, как сможет, да пошли домой.

Спиридон сжал губы, опустил глаза с выражением непоколебимой уверенности в словах своих. Потап прекратил свои речи, тоже всем видом выражая несогласие со словами Петра, однако требование его исполнил, поднял парня, поддерживая которого, отправились домой. Шли кружным путем, по ровной тропе, ибо через овраг Спиридону бы не подняться вовсе.

Пока шли, Спиридон, уже спокойнее, продолжал:

— Верь мне, дядька Петр, не только я все видел, но и чуть не погиб от бояр. Видно, почуял один из них взгляд мой в спину, да обернулся — личина нечеловеческая, глаза горят огнем желтым. За ним и другие поворотились. Я омертвел, руки-ноги не шевелятся, чую, бежать надо, а не могу. Да и домой бечь не хотел, а ну как за мной ворвутся, всех поубивают. Как двое пошли шагом скорым ко мне, опомнился, в узкую боковую улочку кинулся, лишь бы с пустого-то пятна скрыться. Бегу, ног не чуя, да в чье-то крыльцо вжался, за куст сирени схоронился. Те двое мимо прошли, видно, бегом не хотели заметны быть. Переговариваются между собой, мол-де парня надо порешить, крик подымет. А какой тут крик, кто мне поверит? Только прошли нечистые, я кинулся за угол, на большую улицу, и сам не помню, как до колодца добежал. Помню о нем, еще с детства играл там, из глубины духа его вызывать пытался. Да тут не до духа колодца мне было, улучил момент, сиганул вниз, о высоте не думая. Бог миловал, только немного повредился. К колодцу-то не ходил никто, мхом весь зарос, вроде и нет ничего на том месте, вот меня и не нашли. Там и пожар начался. Я потом вылезти хотел, да не смог, а тут бревно упало, под ним и выжил от огня.

«Одним концом тебя схоронило, другим — дитя убило», — подумал Петр.

Аграфена, приметив их еще из-за оврага, бежала навстречу, вместе с ней маленький сын Потапа Колюшка, любивший Спиридонку, как старшего брата. При виде их парень оттаял, встретившись на полпути к дому, все обнялись, не дав Колюшке, к его разочарованию, запрыгнуть с разбега на еле плетущегося Спирю.

Зрелище родных домов, близких лиц, которых не накрыла волна беды, невозможность для человеческого сердца, даже самого доброго, вечно сострадать несчастьям других людей — все это послужило некоему успокоению собравшихся. Слова Спиридона как бы остались за оврагом, среди развалин и смерти.

Глава 29

— Опять тут грязь развел, что за неопрятная скотина, — с негодованием вычитывал упырю Велигор. — Трудно что ли подмести, порядок навести.

— А зачем этот порядок, — искренне удивлялся мельник. — Тут, хозяин, дело другое случилось, страшное и непонятное. Завесой мрака и ночи покрытое.

Получив подзатыльник от рассерженного колдуна, Пантелеймон обиженно вытер нос и замолчал.

— Говори, что там за дело у тебя случилось.

— Не буду, — заупрямился упырь. — Хоть на кучки режь меня, колдун, я теперь ни слова не оброню.

— Тебя хоть режь, хоть на кусочки рви, ты после этого еще крепче становишься.

— А хоть и так, — фамильярно ответил Пантелеймон. — Так и быть, расскажу, но в награду исполните мою просьбу.

— Какую еще просьбу?

— Я на вашей службе пострадал и штаны потерял.

— Или принимайся рассказывать, или я голову оторву и в шкаф заговоренный ее запру.

Угроза была серьезной, потому Пантелеймон приступил к рассказу.

Он не утаил, что приходил к нему Игорь все о чем-то выпытывал, вопросы странные задавал.

— И показалось мне это очень подозрительным, — упырь развел руками и оттопырил губы, чтобы придать своему рассказу еще больше важности. — И решил я последить за ним и его подельниками.

— Ну и?

— Я ж и говорю, долго я за ними следил не щадя живота, но добился своего.

Пантелеймон выпучил глаза и для пущей важности поскреб в затылке.

— Пошли двое в хоромы болярина Воротынского. Я — за ними. Твердо решил спрятаться где и выведать, что они замышляют.

— Выведал?

— Я ж к этому и веду.

— Веди быстрее, а то я сейчас усну.

— Нет, господин мой, мне тогда было не до сна. Только я спрятался за дверями, как появилась маленькая собачка, да как принялась меня за штаны хватать, рвать, кусать, еле убежал. А вот штанам моим не повезло, — злобное животное их в клочья разорвало. Я и рассудил, коли пострадал я на вашей службе, вам стало быть и положено купить мне новые шаровары.

— Ладно…

— Но не хочу я, чтобы вы время свое драгоценное тратили, чтобы выбирать мне эту деликатную часть моей одежды. Не буду возражать, если вы мне деньгами награду дадите.

Рука упыря стала удлиняться и почти дотянулась до Велигора.

Сообщение мельника не удивило колдуна. Он и не ждал особой верности от Старика. Нужно было торопиться. Увидев протянутую руку упыря, чародей досадливо сплюнул.

— Экий ты назойливый. Денег не дам. Упырям деньги не положены. Иди ко мне в палаты, поищи в сундуке себе штаны. И смотри, никому больше об этом ни слова. Иди, иди.

«Итак, зашевелились пришельцы, нужно навести порядок, пока не поздно», — думал Велигор, поджидая поздним вечером бояр-заговорщиков.

Трое ночных гостей держались скромно, в глаза не лезли, сохраняли почтительное молчание, ждали, пока заговорит хозяин.

— Ну, что новенького за это время случилось, — стал расспрашивать Велигор.

— Все, как всегда, наши люди ходят то здесь, то там словечко обронят о несправедливостях царя. Сеем страх и недовольство, все, как ты велел, чародей.

— Вот и правильно делаете.

— Только вот у нас сомнение возникло, — не очень уверенно стал спрашивать Бардин. — Мы вот, что обещали тебе, выполняем…

— Да никак ты усомнился в силе моей и словах? — загремел колдун.

— Не будем ссориться, — примирительным тоном сказал Воротынский. — Устали все ждать. Царь силу набирает. Пора что-то делать.

— Не учи меня, сам знаю, — отрезал колдун. — Недолго уже ждать, время почти наступило.

«Итак, они ничего не рассказали о визите Старика. Как бы сдрейфили и не отступили в решительный момент», — размышлял колдун после ухода сообщников.

Клык проснулся от неясного чувства тревоги. В дом кто-то вошел. Наемник тихо встал и вышел в соседнюю комнату.

За широким столом сидел Велигор.

— Чутко спишь, но не очень. Будь я наемным убийцей, два раза бы успел уже тебе глотку перерезать.

— Ты колдун, а не простой убийца.

— Буди Старика, а того — третьего не надо. Шумный он и бестолковый. Потолковать с вами хочу.

Позевывая и почесывая в затылке, вышел Старик и спросонья уставился на чародея.

— Не мог до утра подождать. Обязательно ночью поднять надо?

— Завтра до рассвета пойдете в сторону Мертвого леса. Найдите там Оксану и убейте ее. Если кто рядом будет — жалости не проявляйте, пора показать, на что вы годитесь.

— Да на что б ни годились, — ответил Старик, — выбирать тебе не из кого. Мы ведь тоже не дураки. Не положено вам друг дружку убивать, вот вы и ищете варианты. Чтоб и волки сыты, и овцы целы.

— Готовь, колдун, шесты свои, надоело мне здесь до чертиков, — поторопил Клык. — Девку убьем и разбежимся.

Велигор взял посохи наемников и принялся читать над ними заклятья. Потом обвил их черными лентами.

Напоследок посоветовал выйти, как только рассветет. Лес этот ни далеко, ни близко. Чем быстрей они пойдут, тем скорей дома очутятся. Наемники вышли, чуть стало светать. Клык уже давно здесь все пути-дороги знал наперечет. Шли быстро, даже Игорь перестал капризиться и бодро трусил впереди. Забрезжила призрачная надежда вернуться домой.

Готовые к бою, хорошо экипированные заговоренными посохами, наемники быстро приближались к Мертвому лесу. Они не знали одного — на их пути появилось непредвиденное обстоятельство. Оно, как грязное пятно на выбеленном полотне, портило всю картину. И звали это пятно — рассерженный дракон Порфирий.

Потеряв нимфу, к слову, ни разу не пожалев о ней, он полетел низенько над землей к себе домой.

«Может найду каких трав, припарки опять же помогают, воду живую найду или еще что, гладишь все перепробую и оживлю змея. Тогда не придется мне в бой с Велигором вступать. Заживу как раньше. Я в своем лесу, змей в своем. Будем в гости ходить».

Мирное течение мыслей и сам полет был прерван самым неприятным образом. Стрела впилась между двумя чешуями, от неожиданности Порфирий сбился с пути, налетел на верхушку дерева и с проклятиями свалился наземь.

— Твоих рук дело, гад зеленый? — налетела на него нимфа.

Для дракона все нимфы были на одно лицо, потому он очень удивился, каким образом ей удалось вернуть себе голову. Потом дракону удалось разобраться в ситуации и он понял, что обезглавленная девица как лежала, так и лежит на промерзлой земле, а рядом с ней скачет как полоумная девица и все ручонками машет, луком ему грозит.

Будь она посильнее, то видимо вообще бы принялась тыкать дракона мордой в землю, чтобы показать, что он был неправ. Честно говоря, подобное поведение не очень удивило дракона. Он узнал в боевой девице нимфу Оксану, которую величал про себя не иначе, как бесноватая.

— Это Велигор, — пояснил дракон, вытаскивая стрелу из ранки. — Я от него сам пострадал. Он умертвил моего родственника, спасибо добрым древним богам, они дали ему вторую жизнь.

— Большой вырос, ума не вынес, — разорялась нимфа. — Нет твоего родственника в числе живых.

— Ох, женщины, — волосы длинные, ум короткий. Лежит мой друг в хрустальном гробу, спит, ждет, чтобы его разбудили.

— Разбудили, разбудили, не сомневайся, а потом убили, — немного злорадствуя ответила нимфа. — Я даже знаю, кто это сделал.

— Велигор, — хлопнул крыльями дракон.

— Гляди-ка, сам догадался. Ну, что обиду так и выкушаешь, или пойдем мстить ему?

— Месть, месть, — неожиданно даже для самого себя, завопил Порфирий. — Но сначала пойдем посмотрим, может быть, ты мне все наврала. Знаю я таких. Взял бы тебя с собой на крыло, но не стану, ты меня ранила, боюсь истечь кровью.

— Эй, ты, возьми хотя бы мертвое тело моей подруги.

— Еще чего выдумала, чтобы я мертвечину на себе таскал.

Нимфа застыла в растерянности.

— Ну, ладно, — сменил гнев на милость дракон, — я могу сжечь ее тело.

— Хорошо, — согласилась Оксана. — Только я должна подготовить тело к погребению.

— Давай, полечу-ка проверю твои слова. Учти, если соврала, не жди меня.

Нимфа осталась оплакивать безголовую подругу, а Порфирий, набрав высоту и наполнившись злобы, полетел к хрустальному гробу, в котором, по заключенной договоренности, должен был находиться в сонном состоянии его родственник змей.

Оксана не солгала, кругом валялись хрустальные осколки, мертвый змей лежал бездыханный, безжизненный, и видимо уже давно. Едва ли кто-нибудь сумел бы оживить его второй раз.

— Велигор, негодяй, ты второй раз переходишь мне дорогу, берегись! — вскричал Порфирий.

Он постоял минут пять, ожидая ответа, но не получил его. Взвалив на себя тело змея, дракон отнес его пещеру и завалил камнями. «Весной, — решил он, — только наступит тепло, насыплю земли и посажу деревья».

С чувством хорошо выполненного долга, Порфирий отправился к себе домой. Некстати вспомнилась Оксана и обещание, которое он ей дал. Дракон помог нимфе совершить печальный обряд. Они решили передохнуть немного перед дальней дорогой. Кроме того, нужно было договориться о дальнейших совместных действиях.

— Плохой ты союзник, — вздохнула нимфа.

— Это почему еще? — возмутился Порфирий. — Меня сами древние боги боялись, мы с ними почти что ровня. А ты кто такая будешь? Никто, поденница.

— Я не поденница, идиот, а полуденница.

— Пусть так, предлагай, что делать.

— Мы могли прокрасться в покои Велигора, ты подкрадешься к нему незаметно и испепелишь его своим огнем.

— Это будет выглядеть примерно так? — саркастически спросил Порфирий.

Согнувшись в три погибели, насколько позволяло строение огромного тела, Порфирий с неимоверным шумом проковылял несколько шагов и сломал три маленьких деревца.

— Вот я и говорю, достался мне никудышный помощник.

Большая фигура дракона почти полностью закрывала от наемников нимфу. К тому же приказ колдуна гласил — убить всех, кто будет рядом с девчонкой.

А как же справиться с драконом?

Рядом в сухих кустах что-то зашевелилось. Над ветками показалась голова мельника упыря. Он подлнял руки вверх, выпучил глаза оловянные, обнажил зубы деревянные и зловещим шепотом попросил:

— Не стреляйте в меня, свой я, свой.

— Если ты такой свой, — вызверился на упыря Игорь, — иди и смахни дракона с дороги, чтобы мы могли башку девке отвинтить.

— Его никто не может смахнуть, — простодушно пояснил мельник, — он очень тяжелый.

— Если ничем не можешь помочь, чего приперся? — поинтересовался Клык.

— Слежу, чтоб вы не замыслили черное предательство по отношению к хозяину моему чародею Велигору.

— Просто цирк какой-то, — вздохнул Старик.

— Давайте выроем ловушку и заманим туда дракона, — предложил упырь.

— Начинай, — быстро ответил Игорь.

— Чего начинать? — недоумевал упырь.

— У тебя зубы деревянные, давай грызи ловушку в земле, авось лет через двести чего и выроешь.

— Давайте попросим помощи у колдуна. Он же сам сказал, если что, звоните, — предложил Клык.

— Ой, — злобно пробурчал Игорь, — извините, мобильник в другом пиджаке оставил. Запасной есть у кого?

С трудом при помощи мельника наемники догадались, как использовать посохи, чтобы вызвать Велигора. Сам колдун не мог сражаться с драконом, силы были не равны. Но помочь сделать ловушку он все же не отказался.

— Вот вам камушек. Увидите, что идут враги — кидайте его им под ноги, они в ловушку и попадут.

Заговорщики спрятались и стали ждать, когда нимфа и дракон пойдут по дороге.

После долгого спора Оксана и дракон договорились, что вместе отправятся к городу. Нимфа пойдет на разведку. Узнает, где легче всего захватить врасплох черного колдуна, а потом они придумают, что делать дальше.

— Говорят, — рассказывала Оксана, — он часто бывает на заброшенной мельнице. Нужно только заманить его там или подстеречь по дороге.

Большой дракон шел впереди, легкая, почти невесомая нимфа следовала за ним.

Клык бросил заговоренный камень под ноги дракону. С дикими воплями, проклятиями дракон рухнул в ловушку.

Наемник испугались, что дракон сможет выскочить из западни и отскочили от нее на значительное расстояние.

Когда они поняли, что Порфирий не сможет причинить им вреда, стало понятно, что нимфы давно и след простыл.

— Ой, как некрасиво получилось, — прокомментировал случившееся Клык. — Пошли, хоть дракону башку снесем.

— Чего ты заладил, снесем башку, да снесем башку, — обозлился Игорь. — Иди попробуй, он только тебя и дожидается, даже шею побрил, чтоб тебе удобнее было.

Никак не отреагировав на ехидное замечание, Клык попытался зайти сзади, но дракон не только мог вращать головой, но время от времени изрыгал пламя, сопровождая его ужасными скверными словами.

— Да, — протянул Старик, — не все так просто. Будем надеяться, что нелегко найти нам замену.

— Давайте попробуем еще, — предложил мельник. — Ты заходи справа, ты слева, а я голову рубить буду.

Дракон с ненавистью смотрел на действия упыря и наемников. Стоило им выстроиться в боевой порядок, как дракон дыхнул на них пламенем. Клык полетел справа, Игорь слева.

Мельнику-упырю повезло меньше. Огненный столп смел его в ловушку, где мстительный Порфирий его и затоптал. Остался целым лишь один оловянный глазик. Он еще долго смотрел на белый свет, минут пятнадцать, не меньше, а потом закатился и померк.

— Делать нечего, провалили мы задание, одно славно, упырь сгинул. Туда ему и дорога, не люблю упырей, — подытожил Старик и печальной вереницей они поковыляли докладывать о провале хозяину.

Видя, что наемники ушли, порадовавшись безвременной кончине упыря, дракон еще несколько раз дохнул огнем. Одно из деревцев, стоящих поодаль, покачалось и упало рядом с ловушкой.

Порфирий извернулся и сумел выбраться.

По дороге домой Порфирий размышлял, что приключения и радости семейной жизни не для него. Слишком хлопотно, и опасно. Пример тому — его родственник змей. Дал себе клятву больше никогда не приходить никому на помощь и жить затворником в свое удовольствие.

Глава 30

Несколько деревень располагались невдалеке друг от друга. Люди уже давно перестали считать, что это три села. Слишком тесно жители породнились между собой. Парни из одной деревни брали девушек из другой, на границе между селениями строились избы. Так постепенно образовалось большой поселение, где все друг друга знают. Мужья, жены, сыновья, дочери, сваты и дружки.

Оксана часто приходила сюда, она всегда была в курсе дел жителей. То влюбленную пару мирила, то с детьми помогала. Жили все мирно и счастливо и не могли нахвалиться на свою защитницу и заступницу.

Ох, как много времени прошло с той поры. Мало кто помнит нимфу Оксану, всегда спешащую к людям на помощь. Пришли новые боги, а старые свергнуты и забыты. Русалок стали бояться, придумали небылицы, что они могут до смерти защекотать. Женщины перестали почитать богиню дома и женского счастья — Мокошь.

Все реже Оксана находила цветы полевые, венки, сплетенные девичьими руками в ее честь. А потом о ней вообще перестали упоминать. Девицы не приходили в укромное место, где поверяли нимфе свои тайны, чтобы она помогла в делах сердечных. Дальше вообще стало еще хуже. Люди не только забыли о всех добрых делах, а наполнились какой-то непонятной злобой против всего того, во что верили их предки.

И Оксана, пораженная их неблагодарностью, отвернулась от тех, кому помогала все это время. Нимфа ушла в лес, прогнала оттуда лесовиков и взяла себе на службу корочунов. Стала жить замкнуто, ничего о прошлом больше и знать не желала. Правда, велела самому главному из корочунов приходить к большому поселению, людей которого любила больше всех, и рассказывать, если вдруг с ними беда приключиться.

— Госпожа, в той деревне мор страшный случился, свирепствует третий день, — доложил как-то Оксане соглядатай.

— Звали кого на помощь?

— Звать-то звали, но не тебя, — усмехнулся корочун.

— Иди, поброди там, если вспомнят обо мне, дай знать.

Ушел прислужник, а Оксана затосковала и опечалилась.

Даже в такую трудную годину люди не захотели вспомнить о ней.

Ни на второй день, ни на третий не пришел корочун с новостями. Не выдержала нимфа и пошла к людям сама. На деревенском погосте шесть молодых парней работают без устали, могилы впрок заготавливают, видно, совсем дело плохо.

Смиренной походкой, закутавшись, чтоб не узнали, вошла нимфа в деревню. Зашла в один дом, где жила когда-то большая семья. Стоят лавки пустые, никто не отдыхает, не работает. Только на печи одна-одинешенька лежит старуха. На вид такая старая, что и встать не может. Вгляделась в ее лицо Оксана и узнала в ней молодую женщину, которая недавно замуж вышла, детей нарожала.

Но вот теперь осталась она одна. Не слышно детских шагов, спешащих на помощь матушке, ни ласкового мужниного слова. Все померли, унесла их болезнь лютая, от которой нет у людей спасения. Лицо у больной распухло, руки-ноги покрючило, глаза красные, воспаленные, слезятся.

— Лизавета, — тихонько позвала нимфа. — Помнишь меня, это я твоей матушке помогала при родах. Мой заговор спас тебя, к жизни вернул. Помнишь меня?

Женщина тягостно вздохнула, на губах показалась кровавая пена. Она с трудом открыла глаза. Некоторое время смотрела на Оксану тяжелым, ничего не понимающим взглядом. Потом собралась с силами и плюнула в Оксану кровью.

— Будь ты проклята, отродье нечистое, из-за тебя мои несчастья.

— Неблагодарная, — воскликнула Оксана, еле сдерживая слезы обиды. — Я тебя к жизни вернула. Если бы не я, ты бы умерла, и матушка твоя при родах тоже.

— Лучше бы мне тогда умереть, чем сейчас остаться одной и видеть смерть родителей, мужа и деток моих невинных. Если бы мне вообще не родиться, не страдать бы так, проклятущая.

— Я могу спасти тебя и людей в деревне, я знаю от чего вы заболели.

— Небось завидно стало, что другим богам мы стали поклоняться, вот ты наслала на нас мор и смерть. А теперь добренькой хочешь показаться. Гореть тебе в адском пламени.

— Я хочу спасти тебя.

— А деток моих ты тоже спасешь? Из могилы выкопаешь? И мужа тоже? И батюшку с матушкой? Всех выроешь, из земли и тлена. Будь проклята…

Гневный приступ забрал у больной все силы. Она откинулась на подушку из соломы, вздрогнула, все тело ее неестественно выгнулось и она отошла, гневная, и непрощающая, и непрощенная.

Когда полудница вышла из хижины, она увидела, что у входа стоят оставшиеся жители деревни.

Угрюмое молчание повисло в воздухе.

— Это я, нимфа Оксана, ваша покровительница, — сказала девушка. — Я пришла помочь вам.

— Пошли со мной, нимфа, — позвал глубокий старик.

Он повел нимфу за деревню, она уже знала, куда. Старец шел, тяжело опираясь на узловатую клюку. Была ранняя осень. Солнце играло золотыми листьями, паутинки носились в воздухе. Процессия вышла за околицу и двинулась в сторону погоста. Парни, утирая пот с разгоряченных лиц, ни на минуту не прекращали работу. По дороге ехали три телеги, на них везли поставленные один на один несколько гробов, в конце одной телеги примостили несколько совсем маленьких гробиков. Мор не щадил никого.

— Если ты покровительница и защитница, — спросил старец, — где же ты была, когда эти люди истекали кровью и умирали? Где ты была, когда беда ворвалась в наши дома? Где была ты и твои боги, которым мы поклонялись многие века?

— Молчишь, ведьма, — истерически завопила молодка на сносях. Болезнь уже положила свою грязную лапу на нее и ее чрево. Просто она еще этого не знала.

— Вы отказались от меня, — сказала Оксана.

Голос ее прозвучал тихо, а сама выглядела потерянной и жалкой.

— Но я могу помочь вам сейчас. Я знаю, от чего этот мор.

— Ты знала, видела, как умирают люди, и не пришла к нам на помощь. Зачем ты нам? Зачем мы тебе? — задумчиво спросил нимфу старик.

— Бей ведьму, — заорал пьяный мужик и первым запустил в Оксану камнем.

Девушка пошатнулась и, не удержавшись, упала в глубокую свежевырытую могилу.

— Засыпай, ведьму, не жалей ее, бей по голове.

— Голову, голову ей разбейте, — разорялся какой-то мужик, стараясь оттолкнуть других и ударить лезвием лопаты Оксану по голове.

Две здоровые девки с силой ударили нимфу чем-то тяжелым, она упала на дно могилы и закрыла лицо руками.

— Сыпь, земличку, не жалей, нам, нимфочка, для тебя, заступница ты наша, защитница, ничего не жалко, — юродствовал пьяный мужик.

— Ты наших детей от жизни тяжелой спасла, а мы тебе подсобим, — сурово сказала тетка крепкого сложения со злыми зелеными глазами. — Цветочки полевые любишь, вот они тебе, — баба кинула в могилу засохшие ветки и сухие листья.

Оксане стало трудно дышать, земля засыпала ноздри и горло.

— Тащи камни, сверху забьем, чтоб ведьма ночью не смогла вылезти, а потом еще дров накидаем, огонь разведем, чтоб ничего от нее не осталось.

Оксана очнулась и глубоко вздохнула. Кто-то вытащил ее из могилы и разогнал народ. Не хотелось открывать глаза.

— Госпожа, я может опоздал, но все ж не совсем.

Главный корочун спас ее из рук озверевшей толпы. В душе Оксаны что-то перевернулось.

— Где они?

— Побегли в деревню, грехи замаливать, — громко икнув, отозвался пьяный мужик.

Добавив еще горячительного, он забыл, что недавно вместе со всеми хотел похоронить девушку заживо.

— Приведи остальных, — скомандовала она своему охраннику. — Спрячьтесь в лесу и будьте готовы исполнить мой приказ.

Оксана была полна решимости довести начатое до конца.

— А с этим что делать? — указывая на пьянчужку, спросил корочун.

— Убейте его.

Оксана быстро шла по знакомой дороге. В центре деревни стоял священник, который что-то быстро говорил крестьянам. Те стояли, потупив глаза, не решаясь вымолвить ни слова.

Увидев подошедшую нимфу, всю в земле, пораненую, в синяках, священник тоже замолчал.

— Слушайте, вы все, — высоким звонким голосом произнесла нимфа. — Ваша деревня — источник зла. Мор случился потому, что вы забыли добро и стали на путь темный. Я могу вам помочь. Примете мою помощь?

— Нет, — выступила вперед толстая бабища, — от тебя и слуг твоих поганых мы помощь не примем.

— Вы все так думаете? — обратилась нимфа к другим крестьянам.

— Все, все, убирайся, жалко, не удалось тебя сжечь, тогда бы ты, нелюдь, не смогла выбраться из-под земли.

— Подумайте о своих детях. Они еще могут жить и радоваться жизни.

— Нам не нужно спасение из твоих рук.

— Если не остановить мор, он распространится на другие деревни. Некому будет собрать урожай. Тех, кого болезнь пощадит, погибнут от голода.

Злобные крики были ей ответом.

— Вы сами решили свою судьбу.

Нимфа взмахнула рукой и пошла прочь от деревни. К утру на месте бывшего большого поселения остались лишь тлеющие угольки.

— Зачем ты это сделала? Ты же любила этих людей. Они были тебе как родные, — корочуны по приказу нимфы не тронули священника.

— Да, ты прав. Но больше их я люблю жизнь. Ты сам знаешь, что ни твои молитвы, ни их лекарства не могли помочь. Пока я была их защитницей, зло тихо спало. Когда они от меня отказались, оно дало пышные плоды. Начался мор. Он мог перекинуться на другие селения. Да ты и сам знаешь.

— Ты могла им помочь.

— Да.

— Почему же ты приказала их всех убить, но не помогла?

— Ты человек другой веры, в тебе тоже таится болезнь. Сам ты не в состоянии вылечиться, не помогают и твои молитвы. Решай, если ты уйдешь отсюда, то умрешь, так же, как и они. Но до того, как тебя похоронят, ты заразишь всех, кто общался с тобой. Ты ходячая смерть для всех других. Ты можешь остаться здесь, и тебя некому будет похоронить. Дикие звери разорвут твой труп и разнесут заразу по свету. Ты можешь покончить с собой, но результат будет тем же. Кроме того, твоя религия осуждает самоубийство. Как ты поступишь? Что советует тебе твой бог?

Священник молчал.

— Ты такой же ограниченный, как и они. Иди, я совершила обряд очищения, ты здоров.

— Почему же ты не сделала этого с ними? — возмутился священник.

— Ты этого внутренне хотел, а они нет. Они были объяты ненавистью и злобой. Ты наполнен добром и прощением. Иди, нам с тобой с этого момента не по пути.

— Смотри, Старик, в любые времена всегда одно и то же. У меня была возможность наблюдать это.

— А вот у меня не было такой возможности, хотя, наверное, ты прав, чародей.

— Вот в чем искусство повелителя, властелина — заставить толпу чувствовать то, что тебе нужно.

— Он еще будет уроки социальной психологии преподавать, — злобно шипел Игорь.

— Толпа — это злобное существо, которое ты можешь заставить идти налево, направо, куда тебе нужно. Благопристойные ремесленники начинают жаждать крови и смерти, нужно только очень умело подтолкнуть их.

Старик вспомнил, как хитро он мог настроить людей друг против друга, и рассмеялся.

— Но иногда встречаются такие, которые могут разрушить твои планы и овладеть вниманием этого грозного чудовища. Тогда оно повернется против тебя и уничтожит.

Глава 31

— Ты когда-нибудь был женат? — спросила Оксана. — Там, в своем времени…

— Бог миловал, — флегматично ответил Хорс.

— А какие у вас свадьбы?

— Свадьба и свадьба, посидели, выпили-закусили. Полгода вместе прожили и развелись.

— Как это развелись?

— Надоели друг другу и разбежались в разные стороны.

— А любовь?

— Любовь убежала раньше.

— Странно ты как говоришь. Знаешь, у нас здесь не так. Свадьба — это такой праздник для всех, особенно для любящих.

— Конечно, особенно для тех, кто в девках засиделся, — усмехнулся Хорс.

Но Оксана, казалось, его не слушала.

— Сначала невесту сватали, а потом был вечер помолвки. Но моя самая любимая часть — это даже не свадьба, а девичник. Девушки такие красивые песни поют, тайны друг дружке поверяют.

— А ты откуда знаешь?

— Я ж полудница, многие секреты мне были известны. К группе девиц иногда присоединюсь и радуюсь за них, вместе поем, жениха и его дружков обсуждаем. А чтобы никто вопросов лишних не задавал, я говорила, что из деревни жениха, или дальняя родня. А так редко, кто спрашивал.

— Оксана, ты что-то слишком этой темой заинтересовалась. Свадьба, приданое и прочее. Я так считаю, где любовь, там и слезы, где слезы — там и горе, печаль, несчастье. Значит, любовь — она и есть печаль и горе.

— Может, ты и прав. Не знаю. Ко мне часто на поле приходили женщины и девушки. Они переплетали руки крест-накрест, становились лицом к озимой ржи. Самая красивая девочка деревни, нарядно одетая проходила по их рукам, как по дорожке прямо к полю. У края она спрыгивала на землю, срывала горсть колосков и бросала на поле. Чтобы урожай был богатым и все было хорошо. И еще они песни пели о будущем урожае, хлебе.

Оксана тихонько вздохнула и задумалась о прошлом.

* * *

Слишком долго готовилась нимфа к решающему сражению с черным колдуном. Вот скоро наступит долгожданный миг, пусть сама судьба решает, кому из них оставаться на земле, а кто уйдет в небытие.

Оксана не хотела признаться себе, что устала. От всего — одиночества, предательства, отчаяния, забытости. Появление Хорса заставило вспомнить, что в мире есть и что-то другое. Иные чувства, отношения, все то, что существовало и поддерживало в прошлом.

Она не могла понять, почему не изменилась старушка травница. Люди то приходили к ней, то забывали. Она же по-прежнему собирала травы, варила отвары. Шла сама к больным и принимала их.

Обещала травница поделиться с ней великой жизненной мудростью, которая поможет победить черного колдуна. Что же за слова волшебные ей ведомы? Все было так странно и чудно. Оксана чувствовала, что и с ней происходит нечто не совсем понятное.

Она поймала себя на мысли, что вот уже несколько минут любуется красотой простенького голубоватого цветочка. Он вырос на дороге, любой может наступить на него и затоптать. Но все равно на следующий год на этом же месте вырастет такой же цветок из маленького семечка. И так будет всегда.

Может быть, если она уцелеет в битве, ее душа сможет возродиться к новой жизни. С Хорсом, в другое время. Зачем ей бессмертие и вечное одиночество? Все эти мысли расстроили Оксану — лучше идти скорее к старушке, пока всерьез не поверила, что счастье возможно и для нее.

Девушка шла быстро по знакомой дороге. В конце пути она засомневалась, что такого может она узнать от старой женщины. У той поди и мозги высохли, как у старого ореха. Ладно, в конце концов, она ничего не теряет.

Травница разбирала травы и что-то бормотала себе под нос.

— Вот смотри, — обратилась она к нимфе, — трава лечебная, боль, жар снимает, от горла хорошо ее пить и от кашля. Но придется выбросить.

— Это почему же? — поразилась нимфа.

— Видишь, какой у нее корешок разветвленный, стебли и листья жирные. Теперь трава потеряла лечебное свойство, наоборот, стала вредной, ядовитой. Даже в корм скоту не годится.

— И в чем мораль?

— Нет никакой морали. Каждое существо растет в особых условиях. Если условия подходят — существо, будь то человек, растение, животное, — проживает свою жизнь. Не занимает чужое место, но и не уступает своего.

— А я?

— Ты свое место уступила, теперь хочешь занять чужое, но разве это что-нибудь изменит для тебя?

— Я не люблю загадки. Я никому не уступала свое место в жизни. Неблагодарные людишки меня забыли. Они вычеркнули меня из своей жизни. Тогда и я вычеркнула их из своей.

Травница ничего не ответила, продолжая перебирать сорванные цветы.

— Чего молчишь, старая ведьма? Язык проглотила?

— Это ты ко мне за советом пришла, а не я к тебе, — спокойно ответила старая женщина.

— Так говори, не молчи.

— Ты сама знаешь ответ.

— Я хочу покоя и счастья. Но мне кажется, что к ногам у меня привязаны гири, они не дают мне идти. Скажи мне, добрая травница, если я смогу уничтожить колдуна, упадут эти оковы с меня, смогу я спокойно дышать?

— Забудь крики тех, кого ты убивала, тогда сможешь сбросить оковы.

— А как же это сделать? — недоуменно спросила нимфа.

Но отвечать было некому. Исчезла избушка травницы, и она сама.

* * *

Окно, как подушкой, было закрыто туманом, не пропускавшим свет в дом. Было раннее утро, но Потап проснулся уже давно, ожидая только рассвета, чтобы бежать на могилку к Полюшке. Его тянуло туда каждый день, как на встречу с живой женой. Он встал с лавки, ополоснул лицо, оделся и стал собирать в корзинку дары, которые, разные, приносил ей каждый раз. Сейчас уложил любимую ею плюшку, которые намедни пекла Аграфена, сорвал возле забора единственный цветок, названия которого не знал, но раннего расцвета которого всегда с нетерпением дожидалась жена, любившая эти невидные цветы больше остальных, несколько орешков, чтоб могилку посещали белки, во множестве живущие в ближнем лесу, и Полюшке не было так одиноко.

Он вышел из дому в вязкий туман, не дающий видеть в двух шагах, но заблудиться не боялся, поскольку дорогу знал на память. Вдоль дороги, все дальше, к церкви отца Михаила, а за ней сразу на кладбище. Он шел, ориентируясь по знакомым крестам, стараясь не наступить на могилы и не споткнуться.

Почувствовал крутизну под ногами, значит, идет правильно, к холму, почти на вершине которого лежит Полюшка. По мере движения вперед, вверх, к макушке возвышения, туман оставался внизу, как бы стекая с его плеч. И вот туман отступил, и прямо перед собой увидел он резной деревянный крест, сработанный умелыми руками плотника, последнее, что он мог сделать для жены.

Под ним могилка, показавшаяся особенно маленькой, уже зеленеющая от первой травы. Потап никогда не навещал жену пьяным, ибо при жизни она не терпела этого. Он приходил всегда очень рано, когда на кладбище никого не было, ибо каждый раз не мог сдержать слез. Они не приносили облегчения, но как бы притупляли горе. Он стал на колени, выложил дары, разговаривая с женой:

— Как ты тут без меня, Полюшка, милая моя, не страшно тебе? Не бойся, ты не одна. Вокруг тебя люди, это вроде как город, где мы с тобой жили, только другой. Смотри, тебя и крест святой охраняет.

Так говорил Потап, успокаивая жену, которая всегда боялась ночью лихих людей, строго следя за запорами на дверях. И вдруг, представив себе ночное одиночество жены, под темным небом, по которому бегут совсем уж черные тучи — быстро бегут, ежесекундно меняя очертания, то открывая, то пряча холодное лицо луны, почему-то внушающее ужас в этом скорбном месте, он громко, в голос зарыдал от жалости к ней, невозможности успокоить ее, согреть, услышать ее ответный голос.

— Не нужны в доме запоры, стеречь больше некого. Не пройдешь больше ты, их проверяючи. Никому не нужны твои сапожки сафьяновые, что ты так берегла. Не порадуешься больше солнцу и цветам, которые любила. Как увидел вчера мешочек с семенами, что ты сажать с осени приготовила, так сердце зашлось от боли. На что ни гляну — о тебе кричит. Сарафан твой, что ты к лету шила, платок, помнишь, я с ярмарки привез, ты радовалась, как маленькая. У дома цветы, поливаю их, а они все вянут. Полюшка, жена моя, вернись хоть на минуту, чтоб мог сказать, как люблю тебя, при жизни не получалось это у меня.

Плакал Потап, лежа на могилке, охватив ее, погружая пальцы в землю, вроде хотел поближе стать жене. Все это время снизу, из тумана, наблюдали на ним глаза нимфы Оксаны, пристально, внимательно, не меняя выражения. Немного успокоившись, Потап стал доставать из корзинки подарки, перечисляя их, под плюшку положил маленькую веточку сосновую, как тарелочку, рядом уложил цветочек, вокруг насыпал орехи.

Долго сидел Потап, то разговаривая с женой, то просто глядя на могилку, и вспоминая их счастливое житье. Он знал о любви Полюшки, она часто и искренне признавалась в ней, а он, вроде кто гирю на язык навешивал, не мог ответить ей тем же, словами, что бились в сердце Потапа, обращенные к жене и мысленно повторяемые.

И теперь, когда никому не нужны были его признания, они, не произнесенные вовремя, тяжким камнем лежали на сердце. Бесполезные сожаления травили душу, ах, если бы вернуть все хоть на немного, только бы сказать. Но нет, говорить о любви нужно тогда, когда любимые и ждущие глаза смотрят на тебя живые.

Уж много времени прошло, туман стал редеть, а Оксана все стояла на прежнем месте, не замечаемая Потапом. И лишь когда он поднялся, попрощавшись с женой и начал спускаться с холма, нимфа незаметно ушла.

Оксана подошла к могильному камню и произнесла заклинание.

Бесплотный дух Полюшки появился перед нимфой.

— Кто ты, что осмелилась тревожить мой покой? — спросила Полина.

— У нас мало времени, — грубовато ответила Оксана. — Твое время умирать еще не пришло. Бесовское отродье, которое служит черному колдуну, погубило тебя. Ты можешь вернуться к своей никчемной жизни, пьянице мужу и такому же сыну.

— Несчастный мятущийся дух, — с горячим сочувствием и душевной болью сказала Полюшка. — Если б ты только знала, как хочу вернуться к людям, которых люблю. Знаю я, что муж мой страдает сильно. Я бы хотела облегчить его муки. Хочу найти сыну невесту, внуков нянчить, сколько слов еще мы с мужем моим любимым друг другу не сказали. Невыносимо знать, что он губит свою жизнь.

— Какое тебе до них дело? Разве ты не счастлива в райских кущах, куда попала за свою праведность?

— Если бы я могла, то все бы отдала — лишь на денек оказаться рядом с любимыми людьми.

— Какие вы тупые и скучные, — раздраженно произнесла Оксана. — Иди в свою чащобу, радуйся тому, что имеешь.

Стеная и воздымая руки, дух Полюшки исчез.

«Экие они все, — все больше раздражаясь, говорила Оксана. — Праведница, жалеть меня вздумала. На себя бы лучше оборотилась».

Недовольная собой и всем на свете, нимфа побрела к себе домой.

Глава 32

Отошел пожар во времени назад, работает Петр со Спиридоном в своей мастерской. Потап, вроде как от пьянства чуток отошедший, тоже работу плотницкую делает. Заказов много поступает — богатые, что добро свое сумели сберечь, начали дома строить заново. Поднимается над Москвой новый Кремль. Простой же народ, который и до несчастья много не имел, после пожара и вовсе последнего лишился. Сгорели дома, мастерские, жалкие кубышки, в которые по копейке откладывалось из и так не великих заработков.

Стали многие нищими, да просить было не у кого. Подавленные несчастьем, многие сломленные им, горожане, не имея места голову преклонить, и работы, чтобы руки занять, все больше сосредотачивались на поиске виновных в их бедах.

Тем временем ходили по улицам люди странные, с глазами мертвыми (верно, от горя, думают иные), рассказывали о зверствах бояр, которые город подожгли, да людей извели, о страшном колдовстве, которое помогает им в делах черных. Все чаще звучала фамилия Глинских. Сказывали, великая княгиня кропила улицы Москвы водою, в которой лежали сердца мертвых, вынутые ею из тел.

Люди собирались на улицах, площадях, ибо иного пристанища не имели, звучали голоса тех, странных, а за ними и просто поверивших или желавших поверить россказням — поскольку найдя и наказав виновников, им будет легче жить.

Многие не верили, но против толпы пойти боялись. На слуху было имя Глинских, но Петр поминался не реже, ведь он первый пострадал от бояр. Злодеи убили его сына, который так и остался неотомщенным. Да и уважением Петр пользовался немалым — человек отважный, честный, мужеством не обделен, кому, как не ему, стать во главе мстителей?

Обо всех событиях доносил Петру Спиридон, который часто крутился среди сборищ на улицах. Поэтому для Петра не было неожиданным увидеть толпу народа перед своими окнами. Кричали люди и требовали, чтобы хозяин вышел.

В беседах со Спиридоном Петр думал о том, что говорят люди, но не хотелось ему возвращаться к ужасам противостояния с боярами, да силой нечистой, посланники которой, по словам парня, и поднимали почему-то толпу. Настораживало Петра и то, что против бояр Глинских народ подбивали такие же бояре. Спиридон спасся, дом и мастерская не пострадали, надо ли искушать судьбу? Но настойчивость толпы понуждала его выйти из дому.

Люди встретили его радостными криками, которые, явно кем-то направленные, постепенно вылились в призыв:

— Веди нас, веди на Глинских — погубителей народных! Смерть боярам.

Звучный голос Петра перебил шум толпы.

— Люди добрые! Лестно мне, что зовете возглавить на трудное дело. Однако праведность его одними только слухами держится. Видел ли кто глазами своими то, о чем говорите?

— Видел, видел, — раздалось в толпе.

Вперед выскочил вертлявый мужик, по виду холоп боярский, вереща:

— Видел, как тебя сейчас, княгиню Анну, кропившую улицы водой мертвой, от чего и пожар пошел. Неужто ты, Петр, струсишь?

— От опасности не бегал, все знают. Но не дело людей убивать без суда. Мы честные христиане, а не лихие разбойники. Идите по домам. Оставьте суд тем, кто судить поставлен.

— Нет домов у нас, некуда идти. Это тебе повезло, а мы, такие же мастеровые, нищими стали!

— Да, вы мастеровые. Руки есть, уменье есть — сможете и дома поставить. Работать надо, жизнь восстанавливать, а не толпами по улицам бродить, кровь проливать.

Здравый смысл и рассудительность диктовали слова Петра, но в глубине души звенела струна, отзываясь на призыв отомстить боярам. Стоявшие в толпе корочуны, притворившиеся простыми горожанами, снова голос подали. Просили они рассказать, как сына Петрова убили бояре. Один из них же, как бы откликаясь на просьбу, стал рассказывать, как Воротынский сбил мальчика под лошадей, затоптавших ребенка, как лежало несчастное дитя в снегу, покрытом кровью — и хоть все знали, что бояре убили, никто за смерть не ответил.

Слова злодея как бы смели стоящую перед домом толпу, глаза Петра не ее уже видели, а белую снежную дорогу, лежащее на ней тельце сына, голую ножку на снегу и сапожок рядом, спрятанные рукавички, которыми так гордился малыш.

Вот он и Аграфена остаются в пустом доме, где самая малая вещица напоминает о сыне — его расписная деревянная ложка, лошадка в углу, деревянная сабля, подаренная Потапом.

Вот ночь после похорон, и он с ужасом, ясно осознает, что сын впервые за его жизнь не дома, а в холодной, мерзлой земле, и никогда, никогда не вернется он наверх, на теплую, зеленую землю, по которой бегал так весело, сверкая светлыми своими глазами.

И вот сама судьба дает ему в руки оружие против всемогущих бояр, самое время заставить их заплатить за смерть сына. Душа Петра не выдерживала, он вновь видел обращенные к нему ожидающие лица. Общий дух собравшихся, как бы становясь чем-то материальным, тянул Петра за собой, в толпу.

Потап, вышедший из дома и в продолжение речей стоявший возле крыльца Петра, Потап, всегда смертельно боявшийся бояр и предостерегавший кожевенника против борьбы с ними, Потап, который ужас перед ними пытался скрыть в вине — именно он, видя колебания Петра, вдруг стал глашатаем толпы, призывая к расправе над ненавистными боярами, к убийству их.

«Должно быть, ужасы и горе, виденные им на пожаре, слишком напомнили ему собственную беду, смерть Полюшки. Совсем помутился рассудок бедняги», — подумал Петр мельком.

Он принял решение и, обращаясь к толпе, вымолвил:

— Пора призвать боярей к ответу. Поставить их перед судом праведным.

Его согласие вести толпу, независимо от цели, которую он определил — праведный суд — вызвала взрыв восторга и хвалебных криков. Стоя за приотворенной дверью, Аграфена и Спиридон, не дыша, слушали речи Петра. Сердца их оборвались, когда он согласился встать во главе толпы. Как только Петр заскочил в дом, чтобы обуть сапоги (на крыльце он стоял босиком), жена и подмастерье в один голос стали упрашивать его отказаться от безумной затеи.

— Посмотри, какие люди стояли в толпе. Прав Спиря, они и на людей непохожие. На лютое дело тебя зовут, не верю я вьюну этому, что выскочил к крыльцу, будто бы видел он чародейство княгини. Глаза у него лживые да увертливые. И Потапа вроде околдовали, сам тебя призывал к любомудрию, а теперь зовет кровь проливать, добра от тебя не помня, — почти кричала обычно сдержанная Аграфена.

— Дядька Петр, — вторил Спиридон. — Не ходи, погубишь душу свою. Узнал я в толпе людей, которые гнались за мной. Они сами город поджигали. Если вместе с ними пойдешь — не вернешься, тебя за разбойство казнят, а они в стороне спрячутся.

— Не накликай беду, Спиридонка. А ты, Аграфена, подумай, как могу я отгородиться от людей, которые за помощью пришли. Как им после в глаза смотреть буду, да и тебе тоже. Небось, не за зайца дрожащего выходила, потом в глаза мне не глянешь. Что до слов Спиридона, то в толпе, да в том страхе, в котором он был, можно легко обознаться и напраслину на честных людей навести. Ты знаешь, Граня, как хотел я поквитаться с убийцами Алеши. И убил бы, рука не дрогнула, если б не защищались силой бесовской. Но сейчас я иду не убивать, а призвать бояр к суду. Вишь, как народ настроен, должен я попытаться их в разум вернуть, помешать злодеями непрощаемыми стать, на руках которых кровь несмываемая. Да и знаю я, бояре есть честные, достойные, бога почитающие. Никак не возможно допустить, чтобы в ярости побили всех без разбору, а не слышал я, чтобы к суду призывали, все к смерти.

Уговаривая домашних, Петр быстро оделся, взял на всякий случай нож в кожаном чехле (старый остался в теле сгоревшего на пожаре). Поцеловал жену, обнял Спиридона, глаза которого тоже слезами заволокло, и вышел на крыльцо.

Первым взглядом притянуло лицо Потапа, искривленное болезненной усмешкой, не идущей ко всей обстановке, с глазами, лихорадочно блестевшими и за последнее время глубоко запавшими. Какая-то истовость светилась в них, чуть не провидческое исступление, придавшее величество фигуре плотника.

Петра изумило преображение соседа, но тут толпа качнулась в первом шаге и с криками «Веди нас, Петр» окружила его, вытолкнув затем вперед, по направлению к городу. Сборище было огромно. Когда Петр, возглавлявший людей, вышел на дорогу и оглянулся, часть горожан была только на подступах к оврагу, стены и дно которого пестрели людскими фигурками.

Разный народ объединяло шествие. Были тут и люди, искренне верившие в правоту своих действий, несчастные погорельцы, всего лишившиеся. Люди недалекие, не знавшие, как с бедой справиться, вдруг услышали они призывы, осветившие им путь. Встречались среди них ремесленники, купцы мелкие, иной люд разных ремесел. Были такие, что и раньше многие годы нищенствовали, ничего в пожаре не потерявшие, а напротив, решившие использовать повод поживиться, разграбив боярские хоромы.

Много было таких, как Петр и Потап, которым бояре раньше горе принесли незабываемое, камнем на сердце лежащее, дышать мешающее. Каждый по себе не имел сил пойти против обидчиков, а тут объединились люди, черпая силы новые в этом единстве. Примкнули сюда и разбойники, на дорогах промышляющие, вроде как законный путь грабежа увидевшие, но и сердцем возгордившиеся, потому как впервые в жизни праведное дело вершат. Встречались среди толпы и женщины, и дети, последние просто веселились, радуясь всеобщему оживлению после ужасов пожара.

И везде среди толпы, перебегая от одного к другому, змеились люди желтоглазые, речами убедительные, не давая никому опомниться да задуматься, зачем идут, да и кто их действительно ведет. А роль предводителя в пути постепенно перешла от Петра к Потапу. Голос разума в петровских призывах о справедливом суде тонет в бешеных криках толпы. Как начнет Петр говорить, возле него сразу заюлят, завертятся корочуны, личинами горожан местных прикрытые. Сами начинают кричать, голос его заглушая: «Смерть, смерть боярам!» Да и окружающих подбивают не слушать Петра, труса и отступника, смерть сына забывшего, к боярам льстящегося.

Где Петр, там и они, оттесняют его, толкают, да так быстро и незаметно, что он, как медведь разъяренный, на месте поворачивается, ищет хулителя, память сына поганящего, чтоб рукой своей мощной башку снести нечестивцу, да найти его не может. Не то Потап, преобразившийся возле крыльца в начале похода. В каком-то диком опьянении, огромный, с развевающимися волосами, размахивая дубиной, шел он впереди толпы, почти бежал, кричал о немедленной расправе:

— Порубим бояр окаянных, нечистой силы прислужников, всех истребим, как они губили без оглядки, равно что жен, что детей!

Петр пытался пробиться к обезумевшему Потапу, но так все случалось, что оттесняли его, отводили от плотника — то упадет кто, куча людей на него навалится, не обойдешь, то сам Петр на ровной дороге споткнется, да так, что ноги от боли нейдут, то люди перед ним сгрудятся, с криками «Веди нас, Петр!», уже глумливо звучащими. И все время расстояние между ними не сокращается, как в ночном кошмаре бывает. Да понимает Петр, что не сон это. Изнутри кто-то толпу объединяет, распаляет, уже и лиц не видно нормальных, все обезображены злобой, ненавистью, нетерпением страшным побыстрее добраться до врагов. Собираясь, взял с собой Петр амулет, но не видит от него помощи никакой, и в поисках Спиридона не помог, если б не случай, погиб бы парень. Так и сейчас — светится безделица на руке Петра без всякого проку. Мелькнула мысль, что яркий свет его вроде как притемнел слегка, да и исчезла, не до цвета безделки было кожевеннику.

Спиридон, отговаривавший Петра от участия в расправе, дома усидеть не смог. Как отвернулась Аграфена, молнией понесся за ушедшей вперед толпой. Догнав, к ней не присоединился, но и из виду не упускал, следуя за ней по узким боковым улочкам. Крепко верил Спиридон своим глазам, видевшим, как боярские холопи Москву поджигали, знал вину бояр, но чувствовал, что все происходящее — неправильно, не по-христиански, неправедное дело замышляется, в котором и его хозяин участвует.

Хоть и юн был Спиридон, но, наверное, именно поэтому сохранились в нем юношеская чистота и невинность, которые взрослые часто утрачивают. Эти чувства и помогли ему уловить дух греховности, сатанинской воли, спаявших толпу. Боялся Спиридон за жизнь Петра, но пуще боялся иного — что совершит Петр такое, чего себе не простит никогда.

Подойдя к хоромам Глинских, в мгновение ока выбили двери дубовые, укрепленные, ставни. Ворвались внутрь каким-то слитным клубком, ибо задние напирали на передние ряды, толкая вперед и не давая отклониться. Люди озверевшие начали ломать мебель, крушить внутренние двери, при этом столько желающих было принять участие в разрушении каждой вещи, что она превращалась буквально в щепки. При этом на пол высыпалось добро Глинских, и те, кто с самого начала шли поживиться, хватали его жадными руками, уберегая от уничтожения теми, для кого главной была только месть.

Кто-то из них, а может, и Потап это был, крикнул, крикнул, заглушая общий рев толпы:

— Не затем мы сюда пришли, чтобы вещи боярские крушить, а чтобы возмездия добиться! Мести, мести, смерть боярам!

Несколько человек схватили сабли, висевшие по стенам, и бросились во внутренние покои. Вновь выломав двери, толпа встретила двух бояр с саблями, приготовившихся защищаться. За ними, окаменев от ужаса, прижавшись друг к другу, стояли несколько молодых боярынь, подростков, все они пытались прикрыть собою маленьких детей, девочек и мальчиков. Ворвавшихся было так много, что бояре успели убить только первых двух нападавших — как стена людей накрыла их, засверкали сабли, и на полу осталось кровавое месиво. Старец, сидящий в кресле, видно, ходить не способный, поднял высохшую руку с криком:

— Холопы низкие, люди, чести не имеющие! Перед вами беспомощные дети и женщины, вы зверски, силой своей скотской, убили их защитников, так хоть беспомощным жизнь оставьте. Неужто своих жен и детей не помните?

Но ничто уже не могло остановить погромщиков, кровавая пелена затмила разум их. Вылетел вперед мужичонка хлипкий, с редкими слипшимися волосиками, усишками жалкими, да ручками тонкими. Видно, мелочь по торговой части, да мелочь, приобщившаяся к силе мрачной, и себя, может, впервые за всю жизнь, силой почувствовавшая. Взмахнул мужичонка саблей боярской, ухнул, да так ловко, споро снес старику голову, вроде заплечных дел мастер. Покатившаяся голова и брызнувший фонтан крови, окропивший передних, как будто дали новый толчок дикой ярости черни. Герой-плюгаш подхватил голову за седые волосы и бросил ее в женщин и детей, что вызвало бешеное веселье, больше похожее на вой.

Бежать из комнаты было некуда, подростки пытались закрыть стоявших за ними, мертвенно бледных, кричащих и рыдающих детей, но их убили в несколько секунд. Убивая женщин, из рук их выхватывали детей и бросали под ноги толпе.

Только сила Петра, умноженная стремлением помешать кровопролитию, позволила ему прорваться в комнату, где творилось злодейство. Размахивая мечом, он старался защитить беспомощных, но слишком многие обратились против него. Меч выбили из рук, и Петр едва успел подхватить летящего в толпу маленького мальчика. Но удержать не смог — ребенка выдернули руки мужика, в лице которого не осталось уже и проблеска разума, с побелевшими глазами и летящими из орущего рта клочьями пены.

Мгновенным ударом ножа он перерезал ребенку горло, и бросил его обратно в лицо Петру. Руки мертвого в полете взмахнулись вверх и охватили шею Петра, как будто живое дитя старалось удержаться на его груди. Непроизвольно Петр охватил маленький трупик, обливший его кровью, и заглянул в детские мертвые уже глаза.

«Алешу второй раз убили», — мелькнула мысль, и он стал оседать на пол.

— Что, получил сынка обратно, — завизжал из толпы желтоглазый. — Радуйся, баюкай мертвяка.

Петр с трудом поднялся, желая схватить гадину, но тот уже скрылся в толпе. Из окна был виден сад позади дома, где беснующаяся толпа гонялась за барскими холопами, убивая их без разбора. Выйдя в обширный зал, раньше великолепно отделанный, Петр увидел остатки деревянной мебели, сорванные и искромсанные картины, разбитые образа.

Между несколькими разбойного вида мужиками завязалась драка из-за рассыпавшихся драгоценностей, женских украшений. Другие такие же, забыв обо всем и навязав мешки из простыней, складывали туда шубы, бархатные, расшитые золотом, кафтаны, сафьяновые сапоги да жемчужные кокошники. С острой жалостью, но и непониманием возможности такого поступка среди свершившегося ужаса, увидел Петр немолодую женщину, в одежде, обгоревшей на пожаре и заменить какую, видно, было нечем. С лицом белым от виденного безумства, собирала она натруженными пальцами мелкие жемчуга, откатившиеся от дерущихся, которые на такую мелочь не обращали внимания. Выходя из дому, в каждой комнате видел он следы разбоя, убитых, кровь, смешанную с нанесенной грязью. Вместе лежали боярские и холопские дети, сравнявшиеся в несправедливой, мучительной смерти. Петр чувствовал себя оглушенным, потерявшим способность думать, чувствовать, одуревшим от криков и запаха крови. Сам не заметил, как в руке его оказался талисман, теперь совершенно черный.

— Теперь ты один из нас, — кричит ему странный человек из толпы, и понимает Петр, что не человек то вовсе, а корочун бесовский, один из тех, кто заманил его, смутив душу, в дело подлое, несправедливое.

От слов поганца еще больше разум помутился, да сказались раны, полученные им в столкновении с погромщиками, когда призывал он людей не разбойничать, жизнь, Богом данную, не отнимать. Все перед глазами смешалось, пеленой покрылся продолжающийся чудовищный погром, и грянулся Петр оземь, не видя и не чувствуя ничего.

Глава 33

Он очнулся, ощущая себя бессильным, утратившим даже способность дышать, ибо воздух с трудом наполнял легкие его сквозь стиснутые зубы, нос же полностью забила запекшаяся кровь. Петр вдруг с ужасом понял, что ослеп. Лежит он на чем-то мягком, голоса слышит чьи-то, а веки поднять не может, как и руками пошевелить. Что-то холодное, мягкое касается лица его, хочет Петр отпрянуть, да не может.

И вдруг сознание неожиданно прояснилось, различил Петр дрожащий голос Спиридона, который мокрой тряпкой пытался размочить кровь на висках Петра и всем лице его, покрытом коркой, горестно причитая:

— Господи, Богородица-заступница, не дай умереть дядьке Петру, на кого я один с теткой Аграфеной останусь.

— Уже не один, раз с Аграфеной, — едва слышно прошептал Петр, постепенно обретая ясное сознание и былую силу.

Спиридон, услышав хозяина, от радости заревел, но тут же застыдился, вытер лицо той же тряпкой, оставив на нем кровавые разводы. Петр смог открыть глаза, протереть их послушной уже рукой. Он увидел склонившегося к нему отца Михаила, затем окровавленное лицо Спиридона, сразу испугавшись за парня.

— Ранен ли? — еще слабым голосом спросил Петр.

Спиридон, поняв заблуждение, в объяснение стал размахивать тряпкой, обрызгивая кровью и себя, и Петра, и священника. Говорить от волнения он не мог, издавая невнятные звуки. Наконец он опомнился и стал рассказывать Петру, что, когда тот начал биться за жизнь людей, пытался Спиридон пробиться к нему с палкой в руке, чтобы подсобить, да его и близко не подпустили.

«И хорошо, что не пустили», — подумал Петр. — «Наверняка избили бы парня, а он, такого крепкого здоровья, как я, не имеющий, помер бы от побоев. И парня жалко, и лишний грех на душу».

Спиридон, торжествуя, продолжал рассказывать об их с батюшкой предусмотрительности, каковая отвела от Петра всякие обвинения в разбойстве. Увезли его, потерявшего сознание, на телеге, в сене, в котором он и сейчас лежит. Сделали это, как только толпа стала расходиться, а царские стражники еще не подошли к дому Глинских. Но не суд человеческий заботил Петра, а Божий. Обращаясь к отцу Михаилу, он сказал:

— Батюшка, грех на мне лежит великий. Думал, поведу людей за правое дело биться, против бояр бесовских, а сам стал таким же злодеем, как они. Допустил, что кровь невинная пролилась. И хоть разумом сомневался я, идти ли, сердце, черным горем опаленное, толкало на месть и за сына, и за других, боярами погубленных. Может, не стал бы я вести, толпа бы и разошлась.

— Не казни себя, — ответствовал отец Михаил, — хоть и неправедно поступил ты, взяв месть в свои руки, но толпа другими была к погрому подготовлена. Зло свершилось бы и тогда, если бы ты отказался идти со всеми, да за отказ могли не только тебя, но и Аграфену убить вместе со Спиридоном. Ты же в решительный момент пытался людей остановить, а не примкнул к безумию кровавому. Бог знает, может, пока ты сражался, внимание отвлекая, удалось убежать кому-то, спастись от расправы.

Как бы подтверждая слова отца Михаила, ярким светом загорелся амулет, выпавший из кармана Петра. Воскликнул Петр:

— А ведь совсем черным он стал во время, когда злодейства вершились и я, как кем околдованный, в них участвовал.

Понятно стало Петру, что за службу должен был сослужить ему в трудный час талисман, завися светом своим от благородства или низости поступков владельца.

Воротясь домой, Петр вспомнил, что за все время погрома не видел Потапа, в событиях страшных забыл о нем, да и вспомнил бы — не отыскать в слитной озверевшей толпе. Аграфена, счастливая возвращением Петра и Спиридонки, согрела им воды помыться, дала одежду новую, порхая, как птица, по дому, глаза зеленые да улыбка ласковая.

«Как ты прекрасна, сердце мое», — думал Петр, наблюдая за ней. — «Ты источник силы моей, ты опора моя, в любви к Богу и тебе ищу прощения за свои грехи».

Заметив его взгляд, Аграфена присела рядом на лавку, взяла его руку в свои, обвив длинными пальцами, сжав ее. Как бы все силы свои пыталась мужу передать, в ответ на незаданный вопрос сказала:

— Не мучай себя, Петр. Не за что прощать тебя. Не было в сердце твоем замыслов злодейских, только боль за сына нашего и гнев на убийц его. А побили людей в хоромах те же бояре, да их поплечники нечистые, что и ране душегубствовали. Бог знает правду.

— Знаю, ты никогда не осудишь, да самому становится тяжело, как вспомнится, что творилось в доме боярском — так сердце становится. Да что ж, дело то сделано, теперь как Бог рассудит. Давай пока не будем говорить об этом, да скажи мне, видела ли Потапа, потерял его среди толпы.

— Он давно вернулся, — молвила Аграфена, — задолго до тебя. В дом и не зашел. Кинулась к нему расспросить — глянул, как не видел, в крови весь, трясется, как бесноватый, глаза вылезли, только и сказал: «Грех, Господи, кровь на мне», да и побежал в церковь отца Михаила.

— Пойду за ним, — сказал Петр, тяжело поднимаясь с лавки. Все тело ломило от побоев и ран, неглубоких, но болезненных. — Не ровен час, что над собой сотворит.

Петр направился к церкви, одной из немногих сохранившихся, тоже стоящей за оврагом.

В пустоте ее увидел Петр лежащую крестом на полу фигуру Потапа. Плечи его сотрясали рыдания, раскинутые руки как бы хотели обнять ноги Христа, изображение которого светилось в сумраке перед ним, словно плывя в струях света, падавшего сверху.

Петр приблизился, окликнул Потапа, не желая слушать слов его, обращенных к высшему, считая это грубым посягательством на святость мольбы, идущей от сердца и не предназначенной слуху иного смертного грешника. Однако Потап, услышав голос кожевника, продолжал страстно просить Господа отпустить ему грехи страшные, в поместье бояр Глинских сотворенные.

Ничем не мог Петр помочь плотнику, чувствуя ту же тяжесть на душе, хоть сам в погроме не участвовал и даже остановить его пытался. Наконец Потап поднялся, оставаясь на коленях. Петр стал рядом с ним, вдвоем уже спокойнее помолились, от горя не освободившись, но хоть маленькое облегчение почувствовав.

Выйдя из церкви, сели на траву, глядя через овраг на город, все еще черный — но среди черноты этой замечая новые светлые срубы домов, поднимающиеся леса возле обгоревших, но не разрушенных церквей. Как будто не было утреннего буйства толпы, ужасов, крови. Светлое небо сияло над ними, скрывая тайну будущего. Петр обратился к разом постаревшему, изможденному Потапу:

— Я, как и ты, виновен. Вину эту принесли мы Богу с раскаянием глубоким, а там уж как он рассудит. Но замаливая грехи, должны мы остановить Воротынского и слуг его.

— Ты не знаешь, тебя как раз отец Михаил со Спиридоном в беспамятстве увозили, а я слышал, что решал народ на Воробьевы горы идти, к царю, чтобы убить его, растерзать, как потворщика боярского. Вновь корочуны да слуги боярские народ поджигают, собирая толпу больше прежней. Не насытилась жажда крови народная избиением Глинских.

— Народ-то лживыми речами обходят вьюны бесовские. Однако верят им, людей не образумить ни словами, ни поступками. Понял я это, когда бойню в имении остановить пытался. Потому и говорю, что если козням Воротынского конец придет, некому будет народ мутить, то и в Воробьевых горах беды не случится.

Глядя в лицо Потапа, спросил Петр:

— Со мной ли будешь в бою против силы бесовской?

— Правда твоя, Петр. Только изведя погань, можем мы народу покой принести. Но что мы можем сделать против их орды бесчисленной?

— Почему только мы? — удивился Петр. — Разве мало можно найти честных людей, в погроме не участвовавших. Да и среди толпы, вспоминаю, мелькали лица, на которых не только сомнение, но и осуждение бунту виднелось. Тот же Игнат пытался против говорить, а потом и вовсе отошел к дому своему. Давай, Потап, собирай народ среди плотников, которых знаешь, а я среди кожевников. Да и других, которые нам как честные и храбрые люди известны, звать будем. Вряд ли убеждать придется, многие уже поняли, что вокруг нечистые дела творятся.

За вечер и утро следующего дня многих обошли Петр с Потапом. Мастеровой народ словам их не удивлялся. Как и сказал Петр, странные дела, вокруг творящиеся, насторожили людей основательных, разумных. Были среди них такие, что сначала бежали с толпой, да потом откололись. Другие, как Петр, дошли до имения, но пытались остановить буйство толпы, а не преуспев в этом — в ужасе бежали от безумия.

Вечером, не привлекая внимание, по одному, по двое собрался народ за домами Петра и Потапа, на пустыре, не видимом из города. Петр рассказал о грядущем походе на Воробьевы горы, который замышляют нечестивцы, о словах травницы, которая проведала, что ехать будут Воротынский с холопями на следующий день, утром, через Ключевое поле, что на пути к Воробьевым горам, но на пути кружном, которым никто не ездит. Здесь-то и нужно встретить ворогов, не ожидающих засады, да и случайный человек в бою не пострадает.

Вдохновили собравшихся слова о том, что будет с ними отец Михаил. Его уважали за честность, душевное отношение к каждому человеку, богатому ли, нищему, и уважение это возросло безмерно после мужества, проявленного им во время пожара. Присутствие с ними такого человека как бы освящало задуманное.

Оговорив в деталях завтрашние действия, люди разошлись, твердые решимости победить силу сатанинскую.

И вот великое утро пришло.

Глава 34

Глядя на Оксану, вспоминал Хорс обо всех ошибках, совершенных им в прошлом. О людях, которые по его вине стали ему врагами. О тех, кого он убил, хотя мог оставить в живых. Но более всего сожалел Скорпион не о тех поступках, которые сотворил — но о том, что мог сделать, но не решился.

Ему казалось, что сейчас, в эту минуту, ему даруется шанс. Не загладить свои грехи, это было бы невозможно, да и сам он не был готов. Но сделать что-то хорошее, настоящее, о чем он всю жизнь мечтал, но так ни разу и не собрался.

Тысячелетние камни, воздвигнутые здесь во славу древним богам, оставались тихими и безмолвными.

— Дай мне руку, — негромко произнесла Оксана.

Хорс повиновался, и девушка крепко сжала его пальцы.

— Я очень давно не совершала ничего доброго, — сказала она. — Я боюсь.

Скорпион дотронулся до ее плеча. Он не произнес ни звука. Но это краткое касание значило для нимфы больше, чем любые слова.

Лазоревые огни вспыхнули на вершине мегалита. Они начали растекаться по камню, их становилось все больше — и вот уже весь идол засиял ровным, приковывающим глаз светом.

Три малых камня возжглись одновременно.

— Вот оно, — прошептала Оксана. — Род и Рожаницы обращаются ко мне.

Маленькие искры оторвались от огромного камня. Они начали кружиться вокруг полудницы. Но не эти огни освещали девушку — а то теплое сияние, которое вдруг родилось у нее внутри.

— Взгляни на амулет, — негромко произнес Скорпион.

Девушка вынула из-за пояса оберег. С каждым мгновением он становился все светлее. Чернота уходила куда-то прочь — не в глубь камня, и не в стороны, а в далекое прошлое, откуда ей не было возврата.

— Он светлеет, — прошептала нимфа. — Почему, Хорс? Я ведь еще ничего не сделала.

— Ты пришла сюда, — отвечал он. — И этого достаточно.

— Осталось задуть свечи и загадать желание.

Голос Велигора звучал негромко; но Хорсу казалось, что он прокатился над мегалитом ударом грома.

— Свечек у нас здесь целых четыре, — продолжал черный колдун.

Завернувшись в длинный парчовый плащ, он неторопливо вышагивал вокруг священного камня.

— Вот только ничего они не исполнят. Как ни старайся. Род, древнее божество, покинул наш мир за несколько тысячелетий до того, как поджав хвост, бежали Даждьбог и его никчемные братья. Ты видела их. Знаешь, что сила их почти истекла в забвении.

Глаза Велигора вспыхнули.

— С чего же ты думаешь, что Род, которого не помнили даже при Перуне, сейчас может даже глаза открыть — не то, что помочь тебе поднять из могилы двух умерших.

— Дело не в древних богах, — ответил Скорпион вместо Оксаны. — А в том, во что человек верит. Это как крест, который нельзя сорвать с шеи, если владелец сам давно этого не сделал в своих мыслях. Неважно, каково могущество Рода — и осталось ли оно вообще. Главное, что мы обратились к нему.

Велигор всплеснул руками.

— Посмотрите, кто заговорил, — сказал он. — Получеловек, полутварь, у которого-то и имени настоящего давно нет. Неужели ты забыл, что великий запрет охраняет только нимфу? Тебя я могу убить, достаточно пошевелить пальцем.

Колдун поднял руку, потом покачал головой.

— Нет, не стоит даже мараться. Ты серый; на тебя никому нельзя положиться. Никакие дела твою душу уже не очистят. Что ты нашел в этой девице, Оксане? С чего поверил бредням старой травницы?

Хорс молчал. Ответа у него не было. Зато крепко держала его на ногах уверенность в собственной правоте — хотя он сам не смог бы объяснить, откуда она берется.

— Понимаю, — кивнул чародей. — Оксана умеет заворожить мужчину. Скольких людей она погубила. Ты сам видел, что случилось с бедным драконом. А ведь намерения у него были самые честные — хотел жениться, завести детей… Теперь превратился в пару сапожек.

Оксана сложила руки на груди. Медленно, негромко, начала она петь — Скорпион не мог разобрать слов, да он, наверное, и не знал их. Лазоревые искры начали кружиться быстрее, камень древнего бога, и без того огромный, словно начал расти на глазах Скорпиона.

— Думаешь, у нее все получится? — спросил Велигор. — Пара заклинаний — и мертвые встанут из могил? Так не бывает, Хорс. По крайней мере, бесплатно. Кто-то должен будет заплатить долг великой Смерти.

Он сделал вид, будто о чем-то думает.

— Мне кажется, это будешь ты. Подумай. Ты уже почти полубог. Тебе не хватает сил, еще совсем нет опыта в таких делах — но это придет со временем. Зачем рисковать? Какой смысл отказываться от великой силы, ради глупой городской бабы да маленького щенка?

Хорс молчал — потому, что в душе полностью был согласен с Велигором. Его жизнь была ему милей и дороже, чем те, кого он совсем не знал. А даже если бы и познакомился с ними — все равно начал бы презирать.

Но близость Оксаны словно делала Скорпиона другим. Он не отступился бы от начатого, даже точно зная, что не останется в живых. А пока на это оставалась надежда — и тем более.

— Помоги мне убить нимфу, — предложил Велигор. — Я не предлагаю тебе стать моим союзником — ты же знаешь, что никто и никогда не сможет положиться на твою верность. Но одно, короткое дело может помочь нам обоим. Вот мой волшебный скипетр. Отруби голову нимфы, и я исполню самое твое заветное желание.

Маг протянул оружие Хорсу.

— Верну тебя в твое время.

Скорпион усмехнулся.

— Не это ли ты обещал Старику и его товарищам? — спросил он. — А потом превратил в выводок жаб. Старушка рассказывала мне, как это произошло.

— Их я обманул, — легко согласился Велигор. — Надо же было что-то им предложить. Но ты — дело другое. В тебе течет кровь дракона. Тебя можно убить, и это достаточно просто. Но если будешь осторожен, да накопишь сил — станешь практически бессмертен.

Чародей воздел руки к небу.

— Я научу тебя всему, что знаю сам. Многого ты не поймешь, но это и не важно. Ты будешь жить вечно, никогда не состаришься — и придет день, когда ты просто дождешься своего времени. А потом и перешагнешь его.

Лицо Скорпиона помертвело. Колдун отшатнулся, поскольку лишь в последний момент понял, какую страшную совершил ошибку.

— Думаешь, я хочу вернуться в свое прошлое? — спросил Хорс. — Тебе кажется, от хорошей жизни я выбрал эту дорогу? Неужели ты думаешь, что я хочу испытать это вновь.

Беспросветная ночь глянула из глаз чародея. Он воздел руку, чтобы поразить Скорпиона — но земля дрогнула, и камень древнего бога воссиял с новой силой.

Глава 35

Свет поднимающегося над горизонтом солнца озарял недалекий лес, скрывавший от города Ключево поле. Стояли на нем Петр, Потап и товарищи их — Игнат, и другие мастеровые. Рядом Спиридон, пришедший, несмотря на то, что против был Петр, боявшийся за жизнь парня. Лицо юноши, повзрослевшее за время перенесенных невзгод и страданий, так же розово, как небесные облака, освещенные солнцем. Но между бровями рука судьбы уже провела тонкую черту, почти невидимую, которая с годами превратится в морщину, да в выражении глаз проявилась твердость, несвойственная возрасту.

Ему отдал Петр тонкую дедовскую кольчугу, сам надел одежу из кожи толстой, своими руками сработанную, такую же и Потапу делал раньше, сейчас она и пригодилась. Смотрит Петр на товарищей своих, и невольно отмечает, насколько отличаются они от той толпы, которая в безумии своем кричала о справедливости, деле праведном, а обернулось все зверствами и смертью невинных. Собравшиеся молчаливы, лица их спокойны, выражая твердую решимость сокрушить зло, пусть даже ценою собственной жизни. Ибо все понимали, что многие погибнут — сражение пойдет с великой силой, нечистью поддерживаемой. Но на их стороне светлая правда, Божья помощь и благословение. Отец Михаил осеняет каждого крестным знамением.

Петр и Потап переглянулись, поняв, что думают одно и то же. Великую надежду подала им травница, словами о возможности возвращения к жизни Алеши и Полюшки, если будут повержены бояре и главный из них — черный колдун Велигор. Не обладая способностью воскрешать людей, старушка знала, что раз сын Петра и жена Потапа умерли не от ран обычных или болезни, а погубила их сила бесовская, то и вернуть их можно, пусть только падет власть Велигора.

Не сказал об этом Петр Аграфене, опасаясь, что возможное крушение этой надежды она не переживет, да и сам боялся слишком верить в воссоединение с сыном.

Но вот оно — из-за поворота дороги показался Воротынский, с боярями да холопами. Часть из них — люди, продавшиеся нечисти, другая — корочуны. Впереди, рядом с князем, но не опережая его, едут три помощника Велигора — старик, молодой и третий их спутник.

Быстро несутся бесовские кони, особенно тот, на котором боярин вперед вырвался. И мгновенным видением вспомнились Петру другой день и другая дорога, по которой вот так же мчался Воротынский, летящий под копыта мальчик, и тот взгляд, которым встретились убийца и обезумевший отец.

Но только теперь на пути князя встал Петр со своими товарищами. То второй был бой кожевника с бояриным, и нового уж не будет, ибо князь должен быть уничтожен сегодня.

Не ожидая встретить преграду, бояре непроизвольно натянули поводья, и это было их ошибкой. Отряд Петра, вооруженный в основном палицами, смог выбить бояр из седел, и битва завязалась на земле. На кожевника налетел дюжий боярин в кольчуге, в металлическом шлеме, с мечом, грозно сверкнувшим на солнце. Видно было, что не впервой ему биться лицом к лицу с врагом, да и за врага серьезного он Петра не посчитал — так, чернь, ремесленник жалкий, грязной своей кровью только меч испортит.

Но просчитался нечестивец — владел Петр мечом деда, им же боевому мастерству обученный. Трижды сходились глаза в глаза противники, скрестив мечи и замерев, пытаясь пересилить другого, чтобы оттолкнуть противника, выбить меч и размахнуться в ударе. Но ни один не мог пересилить.

Вот уже меч боярина скользнул по непокрытой голове Петра, срезав завиток волос и прочертив кровавую полосу, брызнувшую кровью.

Вот уже Петр отступил на шаг, поскользнувшись на росной траве, и торжество мелькнуло в глазах боярина. Но вспомнил Петр слова старого оружейника — не пяться задом, как рак от ловушки. Отступил, показал слабость — обманул врага, и молнией вперед. Поторопился боярин, сам себя победителем признав. Скользнул в сторону Петр, опустил меч, вроде в живот целится, за ним и боярский меч ниже метнулся. Тут же взмахнул рукой кожевник, и покатилась голова боярина с плеч, сверкая шлемом, уже не нужным.

Обернулся Петр — вот Потап, палицей размахивая, отбивает удары вражеские. Мечи боярские, как изо льда сделанные, разлетались на куски, ударяясь о палицу, сработанную Потапом из особого дерева и способом тайным.

Дальше Игнат и двое его помощников-мастеровых бьются с четверкой хорошо вооруженных холопей, как бояре, мечами владеющих. Искусно ремесленники палицами владеют, да не равны силы. Бросился к ним Петр, но не успел — меч пронзил кожаную куртку и вонзился в сердце Игната.

— Игнат, брат мой! — закричал Петр, но не услышал его павший товарищ.

Лежал он, по траве разметавшись, глаза карие в небо синее уставив. Да удивление было изображено на лице его, видно, уж падая, понял, что умирает — и не поверил тому. Оставшиеся двое сражающихся, видя, что пал Игнат, дрогнули. Гибель друга и наставника их парализовала, смирив с неизбежностью смерти. Движения их замедлились, и нападавшие с новой силой кинулись к ним, приготовившись изрубить в куски.

Но не то действие оказала смерть Игната на Петра, старого товарища-кожевника. Взлетел он птицей с земли, на которой коленями стоял, пытаясь поверить в невозможное, нащупывая биение жизни на шее Игната. Не найдя — только жгучее желание мести ощутил. С лицом исказившимся, ошеломившим нападающих, взмахнул он мечом, рассек одного из холопей с плеча до пояса, другому сердце сталью остановил.

Тут воспрянули двое мастеровых, с новой силой заработали палицы — и головы нападавших почти одновременно раскололись, как тыквы перезревшие. Подхватили парни выпавшие из рук вражеских мечи и, используя их вместе с палицами, ринулись в гущу сражения.

Бердыш Спиридона сверкал на солнце, в сильных, привыкших к труду руках паренька, сильного не по годам. Двухметровая рукоятка не позволяла врагу близко к нему подойти. Ничего не упуская, как бы охватывая взглядом ближнюю битву в целом, что недюжинного самообладания требует, он очистил вокруг себя круг, разом отбиваясь от нескольких нападающих.

Но долго так продолжаться не могло. Петр поспешил на помощь, став спиной к Спиридону, с силой, удесятеренной жаждой поскорее окончить бой здесь и найти Воротынского. Боярина он все время краем глаза примечал, да подойти все не мог. Вдвоем со Спиридоном они положили нескольких холопей да бояр. Остальные дрогнули, откатились.

Ремесленники, другие горожане, что сражались с Воротынского слугами и поплечниками, по мере сражения усиливали вооружение свое, добавляя к палицам, бывшим почти у всех, мечи, выпавшие из рук убитых противников. Многие так же искусно, как Спиридон, владели бердышами, позволявшими не вступать в ближний бой.

Неожиданность нападения, как и того упорства боя, поддерживаемого сознанием правоты своего дела, которое проявили презираемые боярами худорожденные, постепенно склоняли удачу к защитникам пути на Воробьевы горы. Но и бесовские силы не сдавались, оглядываясь на Воротынского и трех его спутников, бившихся умело и хладнокровно, кроме самого младшего, который все пытался спрятаться за спины попутчиков.

Воротынский, один из всех имевший пистоль, успел несколько раз выстрелить. Каждый выстрел уносил жизнь нападавшего. Да меткий удар сбоку, нанесенный длинной увесистой палкой гончара Семена, выбил оружие из рук, и бился боярин дальше только мечом, что силы равняло. Пробиваясь к Воротынскому, останавливаясь на пути, когда того требовала необходимость поддержать сражающегося, или самому отразить нападение, приметил Петр, что и тот зорко оглядывается.

«Меня ищет», — уверенно мелькнула мысль. — «Уже иду, жди, бес проклятый».

Сойдясь с пожилым боярином, ранее в свите врага невиданном, заметил Петр в глазах его растерянность, но не от страха перед боем, а вроде удивлением вызванную — зачем он здесь, против кого и за что сражается. Еще раньше приметил кожевник, что боярин, бьясь на мечах с молодым кузнецом, старался отразить удары, не нанося вреда противнику, неизмеримо менее опытному.

«Не иначе, честный человек, поддавшийся бесовским речам да оговорам» — подумал Петр. — «Понял, что в деле подлом участвует, да отступить не решается».

— Боярин, не знаю тебя, но думаю, что человек ты честный. Не можешь к нам присоединиться — беги отсюда, оставь выродков, спаси душу свою, — закричал Петр.

Тот опустил меч, но тут же взмахнул им.

«Пропал, дурак», — мелькнула мысль Петра, не готового к отражению удара. Но не на него поднял меч боярин — сверкнула стальная молния над его плечом, снеся полголовы холопа, уже вознамерившегося опустить дубину на открытый затылок кожевника.

— Спасибо, отец, — сказал Петр, но боярин, уже принявший решение, его не услышал, круша мечом противника, бившегося рядом ремесленника.

Заметил Петр, что количество сражавшихся поубавилось. Поле было усеяно мертвыми и живыми, тяжко раненными, не имеющими сил подняться. Огляделся, ища Воротынского, увидел, как Потап мощным ударом палицы сбил с ног старика, который, падая, с криком протянул руки к молодому. Однако тот даже не взглянул на него, более обеспокоенный утратой прикрытия, которым служил ему погибший. Судорога прошла по телу старика, и умер он, сохраняя на лице выражение неожиданного человеческого горя.

Сцена эта, удивившая Потапа, заставила его приостановиться в его безудержном уничтожающем порыве. Но тут же опомнившись, он вновь замахнулся палицей на молодого. Но тот, бросив меч, повернулся спиной и кинулся бежать, глаза выпучив и дико визжа. Оторопел Потап, плюнул, но преследовать гаденыша не стал.

Оборотился он к Воротынскому, который бился с двумя мастеровыми, пока Потап сражался со стариком. Однако сейчас стоял боярин один, кровь стекала с меча его, а двое противников лежали на земле. Один пошевелился в беспамятстве, князь подошел к нему и с наслаждением, медленно погрузил меч в его сердце. Парень затих.

Кинулся Потап к нему, но опередил Петр плотника, крикнул:

— Пришла награда за дела твои бесовские, за погибель людскую.

— Давно ждал тебя, холоп, давно хотел свести тебя с земли вслед за сынком твоим, выродком, — ответил тот.

Но не задели Петра низкие слова боярина, уже не мог оскорбить его нечистый, столь им презираемый. Почти и ненависти не испытывал кожевник, лишь твердое убеждение, что невозможно позволить ворогу и дальше белый свет поганить, и только Петр своими руками должен пресечь его жизнь подлую, все вокруг загрязняющую.

Понял мысли кожевника Воротынский, и как будто что-то стронулось в его мертвых черных глазах, дрогнула уверенность в силах своих. Скрестились мечи врагов давних, крепкие у обоих, выбившие искры от удара. Высоки и сильны бойцы, равны в ратном деле, нельзя предугадать, за кем победа останется.

Замер бой вокруг, все наблюдают за встречей двух главных врагов, от исхода которой победа тех или иных зависит.

От усилий удержаться, встретивши удар мощный, трава под ногами бойцов истопталась, смешалась с землей.

Воротынский в шлеме, и все норовит ударить Петра в непокрытую голову. Но тот, уже раной прежней наученный, ловко от ударов уклоняется, парируя их своими. Тоже метит в голову, уверенный, что меч его рассечет шлем боярский. Знают оба, что лишь один живой останется после боя, оба все силы свои и умения прилагают, чтобы поразить противника.

Рана кровоточащая на лице много сил у Петра отняла, но не сдается он, не может сдаться в этом бою. Тяжелый меч боярина отразил Петров удар, и вот клинок его острием свободно к груди приблизил, норовя в сердце попасть. Да не подвела броня, не порвалась, не пустила сталь каленую к сердцу горячему, живому. Но мощность удара заставила Петра покачнуться, чем немедленно воспользовался Воротынский.

Взмахом меча, зажатого обеими руками, стремился он снести голову кожевнику, открыв при этом грудь свою. Меч Петра пробил ему кольчугу на плече, обагрив кровью одежу боярина. Теперь тот покачнулся, но второй удар Петра встретил и сумел отразить его. Залитый кровью, но не устрашенный, продолжал наступать Воротынский, заставляя его обороняться.

Тут кинулся вперед Спиридон, потрясая своим бердышем, да схватил его Потап, грозно заревев:

— Не смей, поганец, двое на одного бьются.

Услышал Петр слова отца Михаила, призывавшего его к мужеству. Подумал о том, что бьется не за жизнь свою и даже не за семью, а победа его будет погибелью нечистых. Собрал все силы, рванулся вперед, отбив меч Воротынского, да и грянул страшным ударом по шлему боярина, пробив его и нанеся врагу смертельную рану. Закачался князь, меч опустил, шлем расколотый с головы упал. Лицо кровью залилось, клинок из рук выпал. Смерть последние краски согнала с лица, и так всегда синевато-белого. Но оставалась искра жизни в черных глазах его, пристально и тяжело глядящих на Петра.

— Ты победил сейчас, но мы еще встретимся. Не окончен бой, — прошептали холодеющие губы, и боярин упал замертво.

Мгновенное оцепенение покинуло окружающих, бросились бежать корочуны, облик человеческий утратившие, за ними холопи боярские. Огляделся Петр — усеяно поле телами приспешников княжеских, но много и честных людей полегло в битве с нечистью.

Солнце поднялось, освещая скорбную картину, но не напрасны жертвы великие, ибо общая цель достигнута — народ освободился от черной пелены дурмана, насылаемого силами злыми, заставляющего терять достоинство человеческое, совершать злодеяния кровавые.

Видя, как бегут побежденные злодеи, Потап и Петр не радость испытывают, а страх невиданный — сбудутся ли слова травницы? Вдруг раздался страшный крик Спиридона, не посвященного в их тайну. Он указывал дрожащей рукой на лес, от которого шла старушка, ведя за собой Алешу и Полюшку.

Обмер Петр. Хоть и страстно ожидая встречи, он все же сомневался, и радость от исполнения желания как бы придавила его. Она была так огромна, что сердце не справлялось с нею, отзываясь острой болью. Но сбросив оцепенение, кинулся Петр, а за ним Потап через все поле. Упал кожевник на колени перед маленькой фигуркой сына, обнимая его, засматривая в светлые зеленые глаза, что все это время грезились, как наяву — но все же лишь грезились. И невозможность увидеть их наяву убивала, исторгая вопль «За что? Где ты, мальчик мой, хоть на секунду бы увидеть тебя, сказать, как был ты светом очей моих, жизнью моей».

И Петр, с детства не плакавший, вдруг зарыдал, ощущая, как лопается сковывающий его душу ледяной панцирь. Потап, по-медвежьи обняв жену, зарылся лицом в ее волосы, сбив кокошник, на что уже никто не обращал внимания.

— Полюшка, милая, живая, я без тебя пропал. Виделась ты мне всегда, и боялся я взглянуть в глаза твои, ибо виновен пред тобой за трусость. Не защитил тебя, когда ты в помощи нуждалась. Простишь ли? Да и не только за это, и другие грехи есть на душе моей — прости, радость моя, счастье мое.

В глазах мальчика и женщины выражалось удивление, они не помнили ничего, с ними произошедшего. Много времени потребуется, чтобы все определить да на места поставить. Вдруг, на окраине поля, там, где лес начинался, появились Хорс и нимфа, прощально махавшие Петру. Завидя их, Потап порывался было бежать, чтобы поблагодарить нимфу, но кожевник, улыбаясь, удержал его:

— Оставь, Потап. Хорсу и Оксане не нужны сейчас собеседники. А о нашей безмерной благодарности они и без слов знают.

Потап остановился, но чувства распирали его, и он нашел им выражение в крепких объятиях и поцелуях, которыми награждал отбивающуюся травницу.

— Дядька Петр, — с обидой произнес Спиридон. — Думал я, что в семье живу, а ты скрыл от меня такую радость возможную.

— Прости, Спиридонка, — ответил Петр. — Конечно, в семье, где еще живешь. Но я и Аграфене не говорил, боялся, не сбудется предсказание, горе, как новое, сердца жечь будет. Прости, знаешь, что и ты сын мне.

Спиридон успокоился, улыбаясь, подхватил на руки Алешу. Часть людей осталась на поле, чтобы забрать убитых, да закопать полегшую в бою нечисть. Остальные, во главе с Петром, возвратились домой, обсуждая подробности боя, чудесное спасение Алеши и Полюшки, будущую радость Аграфены.

Толпа, как узнали они впоследствии, дошла-таки до Воробьевых гор, но, без зачинщиков боярских, никаких бед не сотворила. Петр шел, прижимая к себе сына, вглядываясь в лица окружающих его людей и думал, что сегодняшний день изменил жизнь не только его и Потапа, но и всех, кто нашел в себе мужество восстать против зла. Объединило их новое товарищество, спаялось оно общей высокой целью, проверено боем, где каждый мог положиться на сражающегося с ним плечом к плечу, готового не только поддержать, но и пожертвовать своей жизнью во имя этого нового единства.

И хоть омрачалась радость воспоминанием об убитых товарищах, впереди была жизнь, где они уже не будут прежними, сторонящимися зла, но каждый станет готов вновь сразиться с ним, ибо не сможет допустить прежнего его всесилья. Переполняемый радостью, Петр засмеялся, глядя на высоко поднявшееся солнце, зеленую дорогу, прислушиваясь к лепету сына и птичьему гомону — «Впереди жизнь!»

Глава 36

Когда Хорс поднял глаза, он понял, что все закончилось.

Велигор лежал на краю поляны, словно подбитая в полете птица. Его руки были раскинуты, и черная колдовская мантия довершала сходство, делая его похожим на огромного ворона.

Он все еще дышал.

Армия чародея рассеялась. Корочуны и кикиморы, которым повезло остаться в живых, давно попрятались в лес, и можно было держать спор на всю царскую казну, что они еще долго не покажут оттуда носа.

Разбежались и бояре. Впрочем, большинство из них полегло здесь. Великие князья понимали — нет им больше места в человеческом мире, и до последнего бились, чтобы отстоять другой мир, бесовский. Но они проиграли.

Нимфа Оксана стояла в центре поляны. Руки ее были обагрены кровью, оба клинка глубоко воткнуты в землю. Хорс подошел к ней. Длинные, тонкие пальцы девушки сжимали амулет волхва.

Спокойный белый свет исходил от него, как озаряет он доброго человека.

— Хорс, — прошептала девушка. — Он кристально чистый. Как снег на вершинах гор.

Она повернулась к нему — страстно и порывисто. Сложно было поверить, что после яростной битвы в девушке оставалось хотя бы немного энергии. Нимфа должна была пасть без сил, как другие ее соратники, как Хорс. Но белый свет, рожденный не в амулете, а в ее сердце, наполнял Оксану той мощью, которую не могли подарить ей ни кровь убитых врагов, ни расколотые и опустошенные святыни.

— Он белый, ты видишь? — спросила нимфа. — Моя душа очистилась.

Боль сдавила сердце Хорса. Это было плохо, неправильно. Он мучился от того, что не к нему были направлены чувства девушки, не он сделал ее счастливой.

Хорс сжал эти мысли, словно в кулаке, растер и выбросил вон.

— Ты рада? — спросил он.

Нимфа молчала. Она только смотрела на амулет, который разгорался все сильнее и сильнее.

— Я так этого хотела, — наконец произнесла Оксана.

Не в ответ ему — а сама себе.

— Я столько лет прожила впустую. Старая травница была права — боль выжгла в моей душе слишком большую дыру. Годы, столетия я пыталась закрыть ее, чем-то заполнить.

Лицо девушки исчертила печальная улыбка.

— Властью, победами, кровью своих врагов. Но покой приходил только на краткие мгновения. Потом мне надо было еще. Все больше и больше.

Она взглянула на Хорса, и в глазах ее сверкнула боль.

— Спасибо, что остановил меня, — сказала Оксана.

Теперь девушка смотрела куда-то вдаль.

— Знаешь, мы делали венки из полевых цветов, — произнесла она. — Очень, очень давно. Невесты клали их на головы своих женихов, и радуга поднималась над бескрайним полем. Их браки всегда были счастливыми. Я умела это сделать…

Она помолчала.

— Сколько лет прошло даром, Хорс. В погоне за чем-то совершенно нелепым. Мне так хотелось обрести дом, место, где меня будут любить — и где я сама смогу стать полезной людям. Как было на моем поле…

Оксана улыбнулась.

— Мне больно, — сказала она. — Больно и хорошо в одно и то же время. Словно острие стрелы вытащили из раны. Я нашла свой дом.

Хорс не отвечал.

— Знаю, что мне никогда не вернуться на свое поле. Люди больше не станут приходить ко мне, чтобы я свила им венки из полевых цветов. И радуги тоже не будет. Но это не важно. Я поселюсь в лесу, рядом со старой травницей. Те, кому я нужна, смогут найти дорогу.

Скорпион кивнул.

Он знал, что в будущем, которое рисовала Оксана, места для него нет. И не удивлялся. Так и должно было быть. Сердце его, никогда не бывшее черным, не сможет и побелеть. Хорс это знал.

Он не мог портить мечту девушки. Он должен был уйти.

— Еще увидимся, — сказал он. — Может, я соглашусь на предложение Петра и пойду в кожевенники. Руки у меня для этого…

Глаза Оксаны раскрывались, все шире и шире. Тонкая струйка крови начала течь изо рта. Хорс подскочил к ней, схватил за плечи. Из груди девушки торчало острие золотой стрелы, яркой, как самое солнце.

— И пришел день великий, — сказал Даждьбог. — Когда все грешники были покараны. Темные духи. Злобные колдуны. И беспощадные нимфы.

Бог поднимался над лесом, и свет исходил от него — яркий, слепящий, злой. Руки его сжимали алмазный лук, и в нем уже пела новая стрела.

— Хорс, — прошептала Оксана. — Мне больно.

— Нет, — ответил он. — Не умирай.

Ее руки, испачканные в крови, сжали его ладонь.

— Жизнь началась заново, — сказала она. — Благодаря тебе. И неважно, сколько она продлилась.

Голова девушки запрокинулась, веки закрылись навсегда.

— Нет, — повторил Хорс. — Пожалуйста. Не оставляй меня. Ты единственная, кто у меня есть в этом мире.

Девушка не слышала его. Ветер играл с рассыпавшимися волосами нимфы.

— Какая жалкая сцена! — воскликнул Даждьбог. — Ты горюешь не о ней. Тебя волнует только одно — ты сам. И твое одиночество. Но не беспокойся, человек. Оно продлится недолго.

Бог поднял алмазный лук.

Хорс стоял, широко расставив ноги, и мертвое тело нимфы лежало на его руках.

— Ты спланировал все с самого начала, — прокричал Скорпион. — Понял, что слишком слаб, и решил избавиться от врагов чужими руками. Ты заранее знал, что убьешь ее.

— Конечно, — спокойно ответил богатырь. — Ведь мы, боги, знаем все.

Стрела просвистела, метя в сердце Хорса. Скорпион замер, не в силах пошевелиться. Он мог еще бороться за жизнь — но больше не хотел.

Острие замерло, у самой его груди. Черный, похожий на паучью сеть, щит, прикрывал грудь Скорпиона. На краю поляны медленно поднимался во весь рост Велигор.

— Ты обезумел, маг! — прогремел Даждьбог. — Только что тебя победили простые люди да лесные духи. Куда тебе тягаться со мной, великим небожителем?

— К черту, — негромко отвечал Велигор. — К черту громкие слова и пустые угрозы. Этот человек пришел сюда из другого мира. Тебе он почти неподвластен. А это «почти» я могу накрыть своим колдовством. Так что спрячь свой лук, и убирайся отсюда..

Чело Даждьбога потемнело. На мгновение он перевел свое оружие на колдуна. Но древние законы запрещали ему убивать волшебников — иначе не понадобилась бы ему помощь людей и нимф.

Небожитель не произнес ни слова. Он просто отступил назад, и исчез.

Тело Оксаны таяло, превращаясь в крохотные лепестки полевых цветов. Хорс смотрел на то, как ветер подхватывает их и уносит прочь. Его руки опустели, как и душа.

— Почему? — спросил он, ни к кому не обращаясь. — Почему все так произошло?

Велигор приблизился к нему и положил руку на плечо.

— Ты можешь воскресить ее? — спросил Хорс.

Маг покачал головой.

— Мое колдовство умеет лишь разрушать. В остальном я не так силен. Я могу создавать щиты, лечить раны. Но воскрешать… Прости.

Хорс пошел вперед — сам не зная, куда.

— Как же мне без нее, — чуть слышно произнес он.

Велигор мог ответить, что чувство, связывавшее Скорпиона с Оксаной, было лишь страстью — минутным, мощным порывом, который все равно скоро сошел бы на нет. Мог бы он сказать, что грехи нимфы, совершенные ей на земле, были столь тяжки, что ее очистившаяся душа просто не смогла бы выдержать такого груза. Полудница в любом случае обрекала себя на смерть, выбрав путь света.

Но вместо этого, колдун произнес:

— Магия обширна, как океан. Я зачерпнул оттуда лишь малую горсть. Как знать! Возможно, настанет день, и ты найдешь способ вернуть ее.

«Только тогда тебе уже это не будет нужно», — подумал колдун.

— Почему ты помог мне?

— А что еще оставалось. Моя армия была разбита. Корочуны разбежались, а бояре теперь на пушечный выстрел ко мне не подойдут. Настало время искать новых друзей.

— Но что помешает Даждьбогу убить меня, когда ты отвернешься?

— Самолюбие. Он же бог. Скажет всем, ты слишком мелкая мошка, и не было смысла тратить на тебя золотой стрелы. Если сейчас попробует напасть на тебя снова — значит, признает, что в первый раз потерпел поражение. Ни один бог на это не согласится. Но спустя какое-то время…

Теперь они шли рядом, в окружении мертвых тел и живого, просыпающегося леса.

— Значит, набиваешься ко мне в друзья? — спросил Хорс. — А с чего ты решил, что я буду этому рад. От стрелы бога меня и другой колдун защитит, если это так просто.

— Выбора у тебя нет, — сказал Велигор. — Вернуть тебя в твое время может только Даждьбог. Он делать этого не станет. Куда тебе податься? На службу богам, что убили твою нимфу? Я в этом сомневаюсь. Лесные духи тебя ненавидят — ты убивал их вместе с Оксаной. Для бояр ты всегда будешь холоп безродный. Стать кожевенником — прости, Хорс, но это не твой стиль. Остаюсь лишь я.

— Ты хотел обратить всех людей в рабство. Приносить кровавые жертвы. Думаешь, я буду тебе союзником?

— Эта затея не вышла, — не стал спорить колдун. — Можно придумать другую. Так, чтобы нам обоим была по душе. И потом, подумай. Будущее ты знаешь лучше, чем я, великий колдун. Новый царь только до поры добрый и справедливый. День придет — и он всю Русь утопит в крови. А потом смутные времена начнутся, и простой народ гибнуть будет, что блохи на собаке, когда та под воду нырнет. Со мной им было бы лучше. Стабильность, порядок. Человеческие жертвы — да. Но если подсчитать, все лучше выходит, чем пускать их на самотек.

Велигор взмахнул рукой.

— Но это дело прошлое. А для тебя — вдвойне. Тебе пора думать о будущем, Скорпион. Магических способностей ты лишен. Это как музыкальный слух — или дано, или нет. Значит, не будешь мне соперником, на мое место не посягнешь.

Широкая дорога открывалась перед ними, и ни один не знал, куда она может их привести.

— В ближнем бою я слаб, как любой колдун. Мне нужна помощь воина. А тебе волшебство тоже не помешает. Соглашайся, Хорс. Ты и в своем веку был для людей чужим. Здесь тем более. Не бросайся тем, что предлагает судьба. Не понравится — разбежимся.

Скорпион смотрел на небо, и очень хотел увидеть там радугу — знак от Оксаны, что с ней все теперь хорошо. Лазоревый свод над его головой был чист и прекрасен, и только белые облачка плыли по нему.

Два человека шли по дороге — только что злые враги, а теперь просто два путника, которым некуда идти.

— Я пойду на поле, — внезапно произнес Хорс. — Туда, где жила Оксана. Хочу увидеть его.

— Шесть веков прошло, — отвечал Велигор. — Не найдешь ты там ничего. Да и карты у тебя нет.

— Справлюсь как-нибудь, — промолвил Скорпион. — Если вернусь, возможно, еще поговорим.

Он ускорил шаг, как человек, внезапно обретший цель. Хорс шел на восток, туда, где рождался новый день.

— Смотри, Оксана, — сказал он, — какое прекрасное утро.

Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Глава 28
  • Глава 29
  • Глава 30
  • Глава 31
  • Глава 32
  • Глава 33
  • Глава 34
  • Глава 35
  • Глава 36